Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 2)

— У меня есть повод и без реестра, — сказала я. — У меня есть печать.

Дядя помолчал, потом кивнул.

— Печать — это аргумент для дома. Реестр — это аргумент для совета. Поезжай с обоими.

Мать молча поставила передо мной вторую корзину, побольше, с двойным дном. Я не спрашивала, откуда она знала про дно. Она всегда знала, что мне нужно, еще до того, как я сама понимала. В корзину я положила мяту, лавр, кору, обе тетради и тонкую папку, которую заранее собрала из черновиков, что вывезла с собой три года назад. Реестр по лечебнице я вела дома, для себя, когда Дарвен еще пускал меня к ребенку, и теперь эти записи были единственным, что у меня оставалось от той жизни, кроме печати.

Подкладку корзины я прощупала пальцами — ровная, плотная, кожаная, как обещала мать. Туда я спрячу подмененную страницу договора, если успею найти ее снова. Без нее совет не даст мне ни комнаты, ни ключа, ни права на сестру. С ней — будет чем торговаться.

К вечеру я сидела у окна и смотрела, как во дворе гаснет свет. Печать под повязкой тлела ровно, без вспышек, как уголь в золе. Я положила здоровую руку на корзину, и мне показалось, что дно под пальцами чуть теплее, чем должно быть. Будто корзина уже знала дорогу обратно.

Я переступила порог собственного дома за три часа до рассвета, потому что ждать было нельзя. Мать дремала в кресле, укрытая пледом, дядя уехал еще ночью. Я поставила корзину на лавку, сняла плащ, стянула повязку с запястья. Кожа под ней горела ровно, без пульса, и линия печати стала отчетливее, будто кто-то прошелся по ней иглой заново.

В корзине я нашла двойное дно так, как и обещала мать: тонкая кожаная петля, медная пряжка, под ремнем — пусто. Я разложила на столе тетради, достала из-под них тонкую папку с черновиками реестра, разгладила ладонью. Записи были мои, трехлетней давности, когда я еще имела право входить в лечебницу и считать, сколько ушло истолченной коры, сколько лаванды, сколько чистой ткани на повязки. Почерк у меня тогда был другой, круглый и торопливый, сейчас стал мельче и злее. Я перечитала первую страницу и вспомнила запах той комнаты: сухой шалфей, спирт, нагретый камень у печи. Тогда меня туда пускали, потому что я была женой. Теперь меня туда пустят, потому что без меня там некому считать.

Мать проснулась от звука задвигаемого ящика. Она вошла на кухню в ночной рубашке, с лицом, на котором не было ни сна, ни покоя, и молча поставила на плиту чайник. Мы не говорили. Она резала хлеб, я писала в тетради новый список того, что нужно купить в дорогу.

— Ты поезжай через восточный мост, — сказала она наконец. — У Ториса там привычка ставить соглядатаев, но через мост ездят только свои.

Радан не перебил. — Я знаю, мам.

— И не бери с собой Литу. Пусть пока посидит у тетки Марты, у нее в доме совет не сунется.

В комнате снова стало тихо. — Я знаю.

Она поставила передо мной кружку, села напротив и впервые за день посмотрела мне в глаза.

— Ты вернешься не за ним, — повторила она мои слова. — Я слышала. Но если ты вернешься к нему с этим лицом, совет решит, что ты вернулась за ним.

— Я привезу другое лицо. Лицо человека, который умеет считать.

Мать впервые за утро чуть улыбнулась. Улыбка у нее была короткая, почти злая.

Я допила чай, затянула корзину ремнем, накинула плащ. На пороге остановилась, потому что услышала за дверью чужое дыхание. Мать тоже услышала, мы переглянулись. Дверь открылась без стука, и в сени вошел Ланн — собственной персоной, бледный, в мокром от измороси плаще, с каплями на коротко стриженых волосах. Он не говорил, он никогда не говорил, но в руках у него был узел из серой ткани, а в узле — что-то плоское и тяжелое.

Он положил узел на лавку, развернул. Под тканью лежала страница брачного договора, подшитая неправильно, с обрезанной подписью свидетеля и чужой пометкой на полях. Я узнала эту страницу сразу, потому что три года назад подпись на ней ставил мужчина-лекарь, который принимал у меня ребенка. Лекаря этого в замке уже не было, совет вычистил его следы, а страница осталась у Ланна, потому что Ланн с тех пор не выбросил ничего из кабинета главы рода.

Ланн смотрел на меня, не мигая. Я видела, как у него подрагивают пальцы, и понимала, чего ему стоило прийти сюда ночью. Я взяла страницу, положила под подкладку корзины, застегнула пряжку. Ланн кивнул и ушел так же тихо, как вошел.

Мать закрыла за ним дверь.

— Это что было? — спросила она.

— Подарок, — ответила я. — С процентами.

Печать на запястье вспыхнула, как только мои пальцы коснулись подкладки. Коротко, без боли, словно узел признал, что я везу в дом что-то настоящее. Я стиснула зубы и подхватила корзину. До рассвета оставалось два часа.

Я пошла в конюшню, сама запрягла лошадь, потому что конюх спал, а будить его не хотелось. Лошадь была сонная, теплая, пахла сеном и навозом, я гладила ее по шее, пока затягивала подпругу. Потом села в повозку, положила корзину между колен и тронула поводья.

Дорога шла вдоль реки, и в темноте я слышала, как под колесами шуршит гравий. На восточном мосту никого не было, мать оказалась права. У развилки я остановилась, достала из-под подкладки страницу, развернула и перечитала пометку на полях. Чужая рука, мелкая, с нажимом, дата ложных родов. Я знала, чья это рука, и от этого знания внутри стало холодно и ясно.

Я сложила страницу обратно, застегнула пряжку и поехала дальше. К замку Каэрн я должна была подъехать с рассветом, чтобы успеть к открытию ворот и встретить Дарвена у лестницы, пока совет еще не рассядется по местам. Я ехала и считала в уме, сколько ступеней от ворот до его кабинета, и эта простая арифметика держала меня крепче, чем любое обещание, которое я могла себе дать.

Ворота открыли со скрипом и оттяжкой. Привратник был чужой, не тот сонный старик, что встречал меня три года назад. Он посмотрел на корзину между моих колен, на мокрый плащ, на повязку, просвечивающую красным, и не сказал ни слова. Я спешилась сама, повела лошадь под уздцы к колодцу и только там подняла лицо к замку.

Дом стоял темный, кроме одного окна в правом крыле. Кабинет главы рода горел всю ночь, и это была не моя привычка — это была его. Я знала, что он не спит и не правит отчеты, а просто сидит за столом, потому что в эту ночь и ему тоже никто не принес ответа.

Корзину я не бросила у ворот. Это было бы подачкой. Я поставила ее на лавку у конюшни, сняла ремень, повесила на крюк, поправила медную пряжку так, чтобы блестела ровно. Потом закатала рукав плаща до локтя и показала привратнику печать: красная, воспаленная, с каплей сукровицы под повязкой.

— Доложу, — сказал он.

— Не нужно. Я сама.

Он посторонился. У подножия лестницы стояла Марта с тряпкой в руках. Она не ложилась всю ночь, я видела это по ее лицу.

— Госпожа, — сказала она тихо.

— Не госпожа, Марта. Гостья.

— Гостья с корзиной, — поправила она и впервые за сутки улыбнулась одним уголком рта. — Я так и знала.

Я поднялась по ступеням. Их было семнадцать от ворот до его двери, я считала их в темноте и не сбилась ни разу. На площадке пахло дымом и хвоей. Дверь в кабинет была приоткрыта, через щель тянуло жаром.

Я вошла без стука.

Дарвен Каэрн сидел за столом в расстегнутом вороте, с пером, которое он так и не обмакнул в чернила. На столе лежали счета, залитые мукой и воском, и мой собственный дневник реестра — открытый на той странице, где я когда-то писала итог месяца. Он смотрел на него, и я поняла, что это первое, что он раскрыл, когда остался один.

Он поднял голову. Печать на моем запястье вспыхнула, но больно не стало, стало тепло и ровно, как будто узел признал меня здесь законной. Я сделала шаг и положила ладонь на стол — не на его руку, на дерево.

— Меня впустили, — сказала я. — Я вхожу в замок как гостья с печатью. У меня корзина трав, отдельная спальня и доступ в лечебницу для сестры. Совет не трогает Литу. Утром я пересчитываю реестр, и вы все подписываете каждую снятую мной цифру.

Он молчал. Тень под его глазами была лиловой, почти синей. Я не стала садиться. Стояла у стола и ждала, пока он сам подвинется к своему перу. Он понял. Перо легло в чернильницу, бумага сдвинулась к краю, между нами стало ровно столько дерева, сколько нужно для сделки.

— Это не мирение, — добавила я. — Это сделка.

— Ты вернулась, — сказал он тем голосом, который я не любила. Тихим. Опасным.

— Меня впустили. Я вхожу в замок как гостья с печатью. У меня корзина трав, отдельная спальня и доступ в лечебницу для сестры. Совет не трогает Литу. Утром я пересчитываю реестр, и вы все подписываете каждую снятую мной цифру.

Он смотрел на меня и не спешил с ответом. Я знала эту паузу: он считал, во сколько ему обойдется каждое мое слово.

— Условия, лорд Каэрн, — сказала я.

— Гостья с печатью. Спальня в западном крыле, не в восточном, — он сделал паузу. — Туда печать тебя не пустит, я проверял.

Я кивнула. Это было честно, и от этой честности у меня свело скулы. Он проверял мою печать, пока меня не было в замке. Он сидел в этой комнате, ночью, один, и трогал заклинание, которое меня к нему привязывало. Я не знала, злость это или благодарность, и решила, что узнаю позже.

— Лечебница, — продолжил он. — Доступ с утра, под мою ответственность. Лита приходит только в сопровождении ключницы Марты или твоем. Без приема крестьян, пока совет не разрешит.