Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 1)

Александр Витальиев

Развод с драконом не отпускает

Глава 1. Разговор после совета

Письмо лежало на столе ровно там, где его оставил советский писец, - под мокрым перстнем-печатью, на углу которого засох чужой пот. Я перечитала первую строку, потому что хотела убедиться, что не сошла с ума. Не сошла. «Виновна в развале брака». Дальше - «не родила наследника в срок», «не явилась на праздник урожая в надлежащем виде», и последнее, от чего у меня сжалось горло: «закрыть доступ к реестру, отобрать ключи, дать повозку, двадцать монет, неделю на выезд». Под этим стояла подпись дяди Дарвена, Ториса, круглая, как казенная монета.

Я аккуратно подняла страницу за угол, перевернула. На обороте тем же почерком были выписаны имена свидетелей совета. Три старика, одна племянница казначея - Инара Каэрн - и, в самом низу, рукой дарвенова нотариуса, приписка: «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит». Значит, они даже не оставили щели для милосердия.

В кабинете пахло воском и холодной кожей. За окном давно стемнело, но свечей никто не зажег. Слуги, видимо, получили приказ не входить, и я оказалась тут одна - запертая со своей бумагой и с тишиной, в которой отчетливо слышалось, как где-то в глубине замка оседает камень после очередного обвала. Этот замок разваливался тихо, по привычке.

Я села в кресло хозяина, положила руки на его столешницу, и левая ладонь отозвалась первой - печать тлела под кожей, как будто кто-то прижал к запястью раскаленный ключ. Я сжала пальцы в кулак под столом, чтобы никто не увидел. Никто и не видел - в кабинете я была одна, и от этого сделалось только хуже.

Стук в дверь был коротким, сухим. Я не ответила, и дверь открылась сама.

- Ты здесь, - сказал он не как обвинение, не как приказ, просто как факт, который пришел проверить.

Дарвен Каэрн остановился у порога. Камзол расстегнут у горла, волосы влажные после купания, от него тянуло железом и хвоей - своим запахом, не чужими духами, и от этого сделалось больнее, чем от самого письма. Я молча показала ему страницу.

- Я знаю, - сказал он. - Я голосовал против. Их было четверо, меня трое.

- Против чего? - переспросила я. - Против того, что я виновна? Или против того, чтобы меня выставить?

Он чуть помедлил с ответом, и я увидела, как у него напряглась челюсть.

- Против того и другого. Мало.

- Мало, - согласилась я. - Теперь у меня неделя.

Печать снова дернуло. Я сжала левую руку в кулак под столом, и он не опустил взгляда - смотрел на письмо. Потом подошел ближе, положил обе ладони на столешницу по другую сторону листа - как будто собирался держать оборону этого стола.

- Марта уже собирает твои вещи, - сказал он. - Я приказал не трогать лечебницу до утра.

- Лечебница и так не моя, - ответила я. - Мне отдали ключи под расписку три года назад. Ты их отобрал сразу после приговора.

Я впервые посмотрела ему в глаза, и он это выдержал. У него глаза цвета горячего янтаря, и мне всегда казалось, что в них можно разглядеть любое вранье. Сейчас в них стояла та особенная тишина, которая у мужчин его породы означает не ложь, а нежелание отвечать.

- Я могу уехать к матери, - сказала я. - Но сначала мне нужно понять одно.

- Что?

- Ты знал про подмену страницы в брачном договоре, Дарвен?

Он опустил взгляд первым. Обычно он первым отводит глаза, но не опускает. Сегодня - опустил.

- Мне доложили о ней только вчера, - сказал он. - Я не успел.

- Кто-то успел до тебя. Значит, ты знаешь, что в подмене замешан совет.

Он не опроверг, не кивнул. Только положил ладонь на письмо с моей стороны стола, не касаясь моей руки, но ближе, чем следовало. Я отодвинула письмо к себе, и его пальцы остались висеть в воздухе.

- Не уезжай к матери, - сказал он тихо.

- Ты только что лишил меня имени, дома и права практики. Куда мне еще ехать?

- Я не лишал тебя имени. Я лишал их права забрать его.

- Тогда спасибо за заботу, - сказала я. - Я поеду к матери, соберу корзину трав, и забуду этот дом, как будто его не было.

Я встала, чтобы уйти, но он не отступил. Между нами оставалось ровно расстояние вытянутой руки. Я чувствовала жар от его кожи через этот зазор и ненавидела себя за то, что чувствовала.

- Печать, - сказал он. - Ты знаешь, что она не отпустит.

- Я знаю, что бумагу о разводе мне не выдали.

- Потому что ее нет. Совет не имеет права расторгать узел. Это может только глава рода, а я его глава.

Я посмотрела на него, и впервые за весь вечер у меня перехватило дыхание. Не от страха - от злости на самоуверенность, с которой он это произнес.

- Это приглашение? - спросила я.

- Это факт.

- Это унижение.

- Это клетка, в которой я тоже сижу.

Я молча прошла мимо него к двери. У порога обернулась.

- Я не буду просить у тебя ни комнаты, ни милости, ни ключей. Я вернусь в замок только тогда, когда получу право вернуться, а не когда ты это решишь.

Он не ответил. Я закрыла за собой дверь, спустилась по ступеням во двор, где у крыльца меня ждала чужая повозка без герба. Марта сунула мне в руки корзину, в которой уже лежали сушеные травы и две чистые тетради. Я села, и печать на запястье впервые обожгла так, что кровь пошла сквозь рукав.

Я ехала к матери всю ночь. Повозка скрипела так, будто жаловалась на каждой кочке, и колесо справа держалось на честном слове кучера. Мне было все равно. Левая рука лежала на колене ладонью вверх, и я смотрела, как по рукаву расплывается темное пятно. Кровь из печати шла ровно, без боли, просто текла, как вода из треснувшего кувшина. Я затянула манжет потуже и перевязала платком, который Марта сунула мне вместе с корзиной. Платок пах кухней, лавровым листом и домом, в который меня больше не пускали спать.

Мать не плакала, когда я вошла. Она вообще давно разучилась плакать при мне, это было одно из немногого, за что я ей благодарна. Она поставила передо мной миску горячей каши, посмотрела на мою перевязанную руку, потом на корзину.

— Открывай, — сказала она. — Показывай, что привезла.

Я разложила на столе пучки сушеной мяты, коробку с лавровым листом, мешочек с истолченной дубовой корой и две чистые тетради в кожаных обложках. Мать перебирала травы так, как перебирают монеты — на вес, на запах, на звук.

— Мята подсохла, — сказала она. — Лавр передержали. Кору можно пустить только в отвар для ног, в питье нельзя.

Писец поднял перо. — Я знаю, — ответила я. — Это не на продажу. Это для Литы.

Руки матери замерли над мешочком.

— Что с Литой?

— Совет Каэрнов дал ей место подмастерья в гильдии Эрнвуда под поручительство рода. Теперь, когда меня вычеркнули, поручительства нет. Без него ее через неделю переведут в полевые лазареты.

Мать медленно выпрямилась, и я увидела, как у нее дернулась щека. Она никогда не показывала страх при мне, только усталость, а усталость я научилась читать давно.

— Ты вернешься, — сказала она не вопросом.

— Я вернусь за ключом от лечебницы и за правом сестры выходить в город. Не за ним.

— Тебя не пустят на порог.

— Пустят. Печать не даст им не пустить.

Мать посмотрела на меня так, будто впервые за долгое время увидела мое лицо целиком, без вдовьего чепца и без привычки прятать глаза.

— Тогда бери коры больше, — сказала она. — И лаврового листа свежего. У него в замке кухня считает припасы по памяти, я слышала. Если придешь с готовым реестром, тебя хотя бы выслушают.

Я не стала говорить ей, что реестр я уже держу в голове. Три года в этом доме я помнила каждую бочку, каждый мешок, каждую крынку, и сейчас это было единственное мое оружие, которое совет не мог отобрать.

Утром я привела руку в порядок сама. Промыла печать холодной водой, приложила чистую тряпицу с отваром коры, замотала туго. Кровь остановилась, но жар под кожей остался, и я чувствовала его даже через повязку. Этот жар был не мой. Он принадлежал дому, из которого меня выгнали, и теперь он тянулся ко мне через двадцать миль проселочной дороги, как нагретый камень тянется к ладони.

Днем приехал дядя. Мать встретила его в сенях, я слышала их голоса через тонкую дверь. Дядя вошел, отряхнул сапоги, посмотрел на мою перевязанную руку.

— Марта прислала записку, — сказал он, кладя на стол сложенный вчетверо лист. — Тебе предлагают условия.

Я развернула записку. Почерк был Марты, круглый и жесткий, как у поварихи, которая привыкла писать на прилавке мукой.

«Гостья с печатью. Отдельная спальня. Доступ в лечебницу для Литы. Совет не трогает Литу. Подпись главы и двух старейшин. Ключ от лечебницы на руки после голосования.»

— Кто подписал? — спросила я.

— Дарвен и его нотариус, — ответил дядя. — Торис пока нет. Остальные старики тоже нет. Марта пишет, что совет соберется через два дня, и если ты приедешь с готовым реестром по лечебнице за последний год, у тебя будет повод говорить.