Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 10)

— Умойся, — сказала я. — И ложись. Завтра мы едем в замок вместе.

Она кивнула и вышла, а я снова взяла перо. Внизу страницы, после пятого пункта, я приписала шестой, самый маленький: «Если в замке будет объявлен общий обед, я сяду за стол. Один раз». Я поставила точку, подумала и не стала приписывать «без поцелуев». Это было бы уже слишком.

Я посыпала лист песком, подула и отложила в сторону. За окном сирень качалась от ветра, и я снова стала считать ветки. Насчитала двенадцать. Потом сложила лист вчетверо, запечатала маминым перстнем и положила под подкладку корзины, рядом с подмененной страницей. Пусть до утра полежит вместе с чужими тайнами. Утром я отвезу их обе в замок, и пусть Дарвен сам выбирает, с какой из них начать.

Повозка тряслась на камнях уже второй час, и я считала не ветки за окном, а собственные вдохи, потому что печать под рукавом жгла ровно и сильно, без передышки. Корзина стояла у моих ног, ремень я обернула вокруг щиколотки, чтобы при толчке она не уехала на пол. В корзине лежали запечатанное письмо с условиями, подмененная страница, свернутый вчетверо реестр лечебницы за три года, пучок сухой мяты и две чистые тетради в кожаных обложках. Лита сидела рядом, привалившись к моему плечу, и делала вид, что дремлет. Она не дремала. Я видела, как подрагивали ее ресницы.

Возница, молчаливый мужик из деревни Вельт, обернулся только один раз — спросить, не съехать ли на объезд, потому что дорогу размыло. Я сказала «поезжай как есть», и он кивнул. Печать под рукавом полыхнула так, будто кто-то ткнул в нее раскаленной иглой. Я стиснула зубы и не шевельнулась. Лита приоткрыла один глаз и посмотрела на мою руку. Я убрала руку под плащ. Не хватало еще, чтобы сестра считала мои волдыри и потом пересказывала их матери за ужином.

К полудню мы увидели башни Каэрна. Они торчали из-за кряжа, как три грязных пальца, и я вспомнила, как в первый год брака считала их красивыми. Теперь они напоминали мне о цене, которую дом берет за крышу. На подъезде к воротам возница придержал лошадь. Я спросила, почему он остановился. Он показал глазами на верхнюю стену. Там, у бойницы, стоял Дарвен и смотрел вниз. Не на повозку. На дорогу за повозкой, будто ждал кого-то еще. Потом он перевел взгляд на меня, и я разглядела на его лице ту же усталость, что и три года назад, когда я возвращалась из дома матери с пирогами.

Ворота открыли без окрика. Это было хуже всего — когда замок Каэрн открывал ворота без окрика, значит, внутри уже знали, кто едет, и успели подготовить мне прием. Я спрыгнула с повозки сама, не дожидаясь помощи, подхватила корзину и поправила ремень. Лита соскочила следом, одернула подол и встала рядом со мной, как будто мы всю жизнь ездили в замок вместе. У нее на щеке розовела вчерашняя царапина, и я машинально отметила, что рана не загноилась.

Во дворе пахло холодным камнем и конюшней. Марта ждала у крыльца, и я обрадовалась ей так, как не радовалась никому в этом доме. Она стояла, скрестив руки, в переднике, перепачканном мукой, и вид у нее был такой, будто она не спала всю ночь. Рядом, на почтительном расстоянии, переминался Брин с ведром чистой воды. Он посмотрел на меня, потом на Литу и отвернулся, делая вид, что считает лошадей.

— Госпожа, — сказала Марта, и в голосе у нее было столько невысказанного, что я поняла: что-то случилось до нашего приезда.

— Говори, — сказала я.

— Общий обед, — выдохнула она. — На закат. Лорд объявил утром, совет не возражал. За стол сядет он и та, что вернулась.

Я переложила корзину в другую руку и посмотрела на верхнюю стену. Дарвен уже ушел с бойницы. Там, где он стоял, осталось только светлое пятно на камне.

— Кто будет за столом? — спросила я.

— Торис, Инара, я, Брин, — Марта замялась. — И та девочка, которую вы не знаете.

Я почувствовала, как печать под рукавом дернулась. Лита рядом вцепилась в мой локоть и прошипела «какая девочка», но я не ответила, потому что в этот момент дверь замка открылась и на крыльцо вышла Инара. На ней было серое платье с серебряной вышивкой по вороту, волосы убраны под сетку с жемчугом, и от нее пахло чужими духами — сладкими, тяжелыми, как в часовне. Она посмотрела на меня, потом на корзину у моих ног, потом на Литу, и я прочла в ее глазах тот самый расчет, который видела в глазах сестры сегодня утром.

— Добро пожаловать домой, — сказала Инара, и каждое слово у нее было отглажено, как монета. — Лорд ждет вас в малой зале. Он просил передать ключ лично.

Она протянула мне связку ключей на серебряном кольце. Я посмотрела на ключи, потом на Инару, потом на Марту. Марта едва заметно кивнула. Я взяла связку, не коснувшись руки Инары, и сунула ее в карман плаща.

— Передай лорду, что я буду готова к закату, — сказала я. — И пусть к этому времени в зале не будет ни одной лишней миски. Я не сяду за стол, где считают, кому сколько положить.

Инара улыбнулась так, словно я сказала ей комплимент, и ушла обратно в замок. Марта посмотрела ей вслед и сплюнула в сторону.

— Девочка, — повторила я.

— Внучка Брана, — тихо сказала Марта. — Привезли вчера ночью. Говорят, она племянница покойной жены лорда.

Я почувствовала, как печать обожгла мне запястье до самого локтя. Я посмотрела на корзину у своих ног, на ключи в кармане, на Литу, которая все еще держала меня за локоть, и поняла одну простую вещь: за «общим обедом» меня будут не приглашать, а раздевать — снимать с меня кожуру гостьи слой за слоем, пока под ней не останется то, что они смогут предъявить совету как доказательство моей вины. И единственный способ этого не допустить — сесть за стол первой, на своих условиях, и не дать им рта раскрыть.

— Лита, — сказала я, — пойдем. Нам нужно переодеться.

Глава 5. Письмо из архива

Ключница Марта встретила меня в дверях кладовой, как будто я пришла красть собственные банки с пустырником. Руки у нее были мучнистые, фартук завязан крест-накрест, и она даже не подвинулась, пока я не показала ей записку Ланна.

— Делай как знаешь, — прочитала она вслух, поджала губы и посторонилась ровно на ширину корзины.

Я вошла, и пахнуло старым воском, засохшей мятой и чужим одеколоном — резким, сладковатым, явно не из замковой аптеки. Сначала я решила, что это Дарвен, но потом поняла: духи тянулись не от моего рабочего места, а от восточной полки, где раньше лежали мои личные коробки. Кто-то трогал их. Кто-то перебирал.

Полка была сдвинута на палец вправо, и на краю синей обложки остался отпечаток пудры — светлый, перчаточный. Я погладила пальцем след и тихо выругалась. В моей лечебнице рылся кто-то, кому не лень было снимать перстень, чтобы не оставлять клейма, но лень было надеть чистые перчатки. Пудра лежала на моих вещах, и этого хватило.

На полу под полкой валялась оброненная катушка ниток, а рядом — обрывок тонкой бумаги, явно вырванной из реестровой книги. Я подняла его, поднесла к окну. Половина строчки: «…выдано по списку лорда…» Остальное оборвалось по сгибу. Мелким, наклонным почерком, каким у нас в замке никто не писал, кроме покойного казначея. Или кого-то, кто очень старался быть на него похожим.

Я знала, что нельзя оставлять улику на полу. Знание пришло раньше страха, потому что страх я себе запретила еще в повозке. Сунула обрывок под подкладку корзины, поверх мяты, рядом с подмененной страницей договора, и почувствовала, как корзина стала тяжелее не на бумагу — на ответственность.

В дверях заскрипело. Я не обернулась сразу — закрыла замок, проверила засов, сосчитала про себя до трех. Потом обернулась.

Лотта стояла в коридоре с полотенцем через плечо, волосы выбились из-под платка, и лицо у нее было такое, будто ей предстоит отвечать за чужой долг. Она смотрела не на меня — на корзину, на мою руку с ключом, и я видела, как она быстро прикидывает, сколько я уже успела пересчитать.

— Госпожа, — сказала она, и слово у нее вышло таким же жестким, как у Инары.

Я ничего не ответила. Просто вышла, заперла дверь своим ключом, повесила связку на пояс и пошла к лечебнице. Мне нужно было записать, сколько пузырьков с настойкой от лихорадки стояло на полке и сколько стоит сейчас. Шесть штук. Восемнадцать серебряных, которых в кассе кладовой уже не было. Это был счет, который Бран оплатит до заката, если не хочет, чтобы совет узнал, куда уходили деньги.

— Лотта, — окликнула я, не оборачиваясь. — Пирожки с требухой сегодня с уличной продажи, как обычно?

Она замерла. Я услышала, как она втянула воздух.

— Госпожа, вы же понимаете, что у кухни своя смета, — сказала она, но голос у нее дрогнул.

— Своя, — согласилась я. — Вот и давайте по ней и жить. Завтра я буду проверять реестр муки и масла. Марта подтвердит.

Лотта промолчала, и в этом молчании я услышала ровно то, что хотела: она уже поняла, что пирожки кончились. Я не стала дожидаться, пока она выдавит извинение. У меня не было на это ни времени, ни желания.

В лечебнице было холодно. Окна запотели, на столе стояла миска с водой, в которой плавала марля, забытая кем-то с вечера. Я вылила воду, протерла стол, поставила на огонь медный таз для повязок. Руки у меня не дрожали, и это было, пожалуй, самое странное открытие за утро. Я думала, что после ночи, проведенной в дороге, после крови на рукаве и печати, пульсирующей второй веной, я буду разбита. А я стояла в своей лечебнице и точно знала, какой пузырек взять первым.