Александр Витальиев – Развод с драконом не отпускает (страница 11)

Ланн появился без стука, когда я заворачивала второй рулон. Он положил на край стола сложенный вчетверо лист — копию старой записи реестра, сделанную его рукой, мелкой и точной, с двумя подписями: лекарь, принимавший роды, и кто-то из совета под словами «выдано по списку лорда». Вторая подпись была почти нечитаемой, но я узнала наклон. Торис.

Ланн смотрел на меня, не мигая. Я знала, что он не скажет ни слова, пока я сама не спрошу. Спросить я не могла: за дверью топтался Брин с ведром, за стеной Лотта гремела сковородой, а в коридоре пахло одеколоном, который я не носила три года. Я спрятала копию в корзину, поверх мяты, и прижала ее ладонью. Под подкладкой теперь лежало три листа, и каждый стоил чьей-то головы.

— Проверь, — сказала я Ланну. — Сначала проверь. Потом решим.

Он кивнул и ушел, оставив на столе отпечаток влажного пальца.

Я села за стол, открыла синюю тетрадь и записала первое: «Среда, утро. Шесть склянок настойки от лихорадки списаны Лоттой по просьбе эконома Брана. Восемнадцать серебряных. Подмена пустырника дешевой травой — три мешка за последний месяц. Итого к возврату: двадцать четыре серебряных». Подняла голову и посмотрела на дверь, за которой слышались шаги.

Это была моя лечебница, мой реестр, моя работа, и впервые за три года я точно знала, с чего начну завтра.

Брин заглянул в дверь, не постучав, и у него в руках было ведро с водой, в которой плавала щепка. Я кивнула на лавку у стены, он поставил ведро, вытер ладонь о штаны и остался стоять, как будто ждал, пока я разрешу ему дышать.

— Закрой дверь, — сказала я. — Сядь. Слушай.

Он сел на край лавки, колени свесил, руки положил на колени, и я видела, как у него дернулся подбородок. Ему было лет четырнадцать, может, пятнадцать. Подмастерье из приюта Каэрнов, сирота, который считал, что если будет молчать и таскать воду, его оставят в покое. Не оставят. Его первым спросят, когда совет захочет найти, кто открыл дверь Марте.

— В среду, — сказала я, — в лечебницу придут дети из деревни. Я буду принимать бесплатно. Ты подашь воду, поможешь снять повязку, подашь бинт. Если кто спросит — ты помогаешь мне, потому что Марта попросила. Понял?

Он кивнул, но глаза у него метнулись к двери.

— Госпожа, — сказал он, и у него дрогнул голос, — а если узнают, что я был?

— Узнают, — согласилась я. — Но ты был по моему приказу, а не по своей воле. Это разница. Эту разницу я запишу в тетрадь и подпишу. Спорить со мной совет не сможет, а с тобой — сможет. Поэтому слушай меня и не геройствуй.

Он сглотнул, но кивнул еще раз. Я поставила перед ним миску, налила воды из ведра, положила сухой бинт.

— Покажи, как ты мотаешь повязку.

Он начал мотать. Руки у него были ловкие, пальцы цепкие, и я впервые подумала, что из него может выйти лекарь, если его не сожрут раньше. Я смотрела на его руки и думала о том, что через год-два совет спросит, чей он, и кому-то очень захочется, чтобы он оказался сыном Дарвена от случайной связи. Мне нужно было, чтобы к тому времени у него было свое имя, своя подпись, своя тетрадь.

— Хватит, — сказала я, когда он затянул третий виток. — Вот так и будешь. Среда, суббота, с утра.

Он спрятал бинт в карман и вышел так же тихо, как вошел. Я посмотрела ему вслед и подумала, что в этом замке все ходят на цыпочках, потому что боятся разбудить чужую тайну.

В дверь постучали. Я не сразу ответила — прижала ладонь к корзине, проверила, плотно ли закрыта подкладка. Под подкладкой лежало три листа, и каждый стоил чьей-то головы. Только после этого я сказала:

— Открыто.

Вошла Марта, и с ней был Дарвен.

Он остановился у порога, как будто не рассчитывал, что я буду здесь. Я увидела, как он скользнул взглядом по корзине, по моей руке, по тетради, и я намеренно не закрыла страницу. Пусть смотрит. Пусть видит, что я считаю. В этой лечебнице я — казначей, и он мне не начальник.

— Госпожа, — сказала Марта, и голос у нее был ровный, хозяйский, — Лорд Каэрн принес бумагу для Литы.

Дарвен шагнул вперед и положил на стол сложенный втрое лист. Я не взяла его сразу — сначала посмотрела на него. Лицо у него было то же, что вчера: бледное, с тенью у рта, как будто он не спал. На воротнике — запах чужих духов, сладковатый, с нотой полыни. Не моих. Я не носила такие три года.

Я развернула бумагу. Это было направление для Литы в гильдию Эрнвуда, с печатью Дарвена, с датой, с подписью. Срок — до конца недели. Значит, он не забыл. Значит, он все-таки сделал то, что обещал у лечебницы вчера.

— Хорошо, — сказала я, и это прозвучало ровнее, чем я хотела. — Спасибо.

Он не ушел. Он стоял у стола и смотрел на мою руку — левую, с печатью, которую я привычно прятала под рукавом. Я не убрала руку, не спрятала, не отодвинулась. Просто продолжила писать в тетради: «Среда, утро. Брин — подсобный, Марта подтвердит. Лита — направление в гильдию до конца недели».

— Ты не отдашь мне ключ, — сказал он тихо, и это не было вопросом.

Я подняла голову.

— Ключ от лечебницы, — уточнила я, — я получила по решению совета. Ключ от кладовой мне дала Марта, с твоей запиской. Если у тебя есть возражения — напиши их в реестр, и я учту.

Он чуть двинул подбородком, и я увидела, как у него сжалась челюсть. Я знала эту его складку — у рта, слева. Она появлялась, когда он злился на себя, а не на меня. Когда он понимал, что я права, и злился от этого.

— Не возражений, — сказал он. — Я хочу знать, что ты едешь к матери.

Я отложила перо.

— Да, — сказала я. — Еду. Сегодня после обеда. Вернусь к вечеру. Если совету нужна моя подпись по реестру — пусть присылают записку, я распишусь завтра.

Он посмотрел на меня, как будто хотел сказать что-то еще, но передумал. Я видела, как он подбирает слова, как он их роняет, как он злится, что у него не получается. Дарвен умел командовать, умел молчать, умел приказывать. Он не умел просить.

— Возьми повозку, — сказал он наконец.

— У меня есть ноги, — ответила я, и он отвернулся, и я увидела, как у него на скулах проступил румянец.

Марта кашлянула.

— Госпожа, — сказала она, — я соберу вам с собой пирог и термос. Дорога нынче скверная, грязь по ступицу.

— Спасибо, Марта, — сказала я. — С мятой, если есть.

Она кивнула и вышла. Дарвен остался. Он стоял у стола, и я видела, что он смотрит на корзину, и я знала, что он чувствует запах моей мяты и старой кожи, и что ему хочется спросить, что я храню под подкладкой. Он не спросит. Он никогда не спрашивает, он приказывает, а приказать мне он сейчас не может.

— Я поеду, — сказала я. — Если что-то случится — пришли записку через Брина, не через совет. Совет пусть пишет в реестр.

Он кивнул, и в этом кивке было что-то новое, чего я не видела три года назад. Не покорность. Не согласие. Просто признание, что я — в этом доме, в этой лечебнице, за этим столом — человек, с которым считаются.

Он ушел. Я посидела минуту, глядя на закрытую дверь, и подумала, что это был первый раз за три года, когда он ушел, а я не почувствовала облегчения. Только усталость и странную пустоту в груди, как будто оттуда вынули что-то, что я привыкла считать своим.

Я записала в тетрадь: «Среда, утро. Дарвен принес направление для Литы. Срок — до конца недели. Духи — не мои. Ключ не отдавать. Поездка к матери — сегодня после обеда».

Потом закрыла тетрадь, сунула ее в корзину поверх мяты, поверх трех листов, и пошла к Марте за пирогом.

За окном кто-то топтался в коридоре, и я не стала оборачиваться. У меня была работа, и она впервые за три года была моей.

Дорога обратно к дому матери заняла половину дня. Возница, молчаливый человек с обветренным лицом, не спросил, зачем меня несет в Вельты, и от этого стало чуть легче. Я сидела в повозке, корзину держала между колен, и под подкладкой лежали три листа, копия записи реестра и направление для Литы. Пальцы сами сжимали медную пряжку, и я чувствовала, как под рукавом тянет печать — не жжением, а глухим теплом, как будто кто-то приложил к запястью горячий камень и забыл убрать.

К дому Вельт мы подъехали, когда солнце уже сползло за кряж. Мать вышла на крыльцо раньше, чем я успела спрыгнуть. Она посмотрела на меня, на корзину, на мою руку и не стала обнимать. Только кивнула и забрала термос.

— Лита в комнате, — сказала она тихо. — Она знает, что ты приехала, и делает вид, что не ждет.

— Пусть делает вид, — ответила я.

Мы прошли в кухню. На столе стоял вчерашний суп, хлеб, и кружка с остатками полыни. Мать налила мне чай, села напротив и ждала. Она умела ждать так, что любой вопрос казался лишним. Я вытащила из корзины копию записи реестра, разложила на столе и придавила пальцами, чтобы не скользила.

— Читай, — сказала я. — Только медленно.

Она надела очки, подвинула свечу ближе. Я смотрела, как она шевелит губами на строчке «выдано по списку лорда», как ее пальцы замирают на чужой мелкой подписи под лекарской строкой. Она не подняла голову, но я увидела, как побелели костяшки.

— Это его рука, — сказала она наконец. — Ториса. Я узнаю эту подпись. Он так подписывал все хозяйственные листы, когда Дарвен был в отъезде. Мелкий крючок внизу, и хвостик вправо.

Я кивнула. Я и сама уже догадалась, но мне нужно было услышать это вслух.

— Что это значит, — мать подняла на меня глаза, — что лекарь, который принимал у тебя роды и записал мертвого ребенка, делал это не по приказу Дарвена. Он делал это по списку Ториса. А Дарвен узнал правду через три года, когда совет уже вынес тебе приговор.