Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 9)

- Пусть пишет. Но инспектор все равно придет.

- Пусть приходит. Только пусть приходит к двери, за которой сидит свидетель из гильдии, долговая книга приюта и грамотка от Дома Сольвейг в шкатулке. Тогда он увидит не одинокую женщину с ребенком, а целительницу под защитой гильдии, которую род пытается купить серебром.

Ровена медленно кивнула.

- Грамоту напишу. Оставайся полчаса, я закрою лавку и пойду с тобой. Вдвоем безопаснее.

Я поставила шкатулку на прилавок. Ровена открыла ее, посмотрела на гербовую печать Сольвейг.

- Ты понимаешь, что они тебе предлагают?

- Понимаю. Деньги за молчание.

- Не только. Это вход в род. Если ты возьмешь это серебро, совет объявит тебя должницей Дома Сольвейг. Тогда приют отойдет им по долгу.

- Поэтому я и принесла шкатулку тебе. Засвидетельствуй печать и составь опись. Пусть хранится у гильдии, пока совет не предъявит претензий.

- А если предъявит?

- Тогда мы откроем шкатулку при свидетелях и спросим, с какой стати род предлагает серебро целительнице, которую они же вычеркнули из реестра жен.

Ровена достала из-под прилавка тяжелую книгу в кожаном переплете и начала записывать. Я смотрела, как перо скрипит по бумаге, и думала о Вельте, который сейчас сидит у камина с чужой девочкой на руках.

Кольцо на пальце было теплым. Не горячим, не ледяным - просто теплым, как утренний чай, к которому привыкла рука. Впервые за эту зиму я не чувствовала в нем ни ожога, ни холода.

- Грамоту я напишу, - сказала Ровена. - Охранная грамота гильдии на твое имя и на имя приюта. Инспектор увидит печать и не посмеет тронуть ребенка без санкции главы целителей.

- А совет?

- Совет узнает о грамоте завтра утром. Им придется считаться.

Я встала, забрала шкатулку и поставила ее на полку рядом с банками сушеной полыни. Ровена дописала, оторвала лист, продула чернила и протянула мне.

- Подпиши. И поставь отпечаток пальца. Того самого, с кольцом.

Я подписала, прижала палец к красной сургучной печати. Сургуч обжег кожу, но это был привычный ожог, не тот, что оставляет клятва.

Когда я вышла от Ровены, снег перестал. Над крышами плыл сизый дым, пахло хвоей и морозом. Йорен ждал у моста, при виде меня просиял.

- Идем обратно, - сказала я. - В приюте нас ждут.

У калитки приюта я остановилась и долго смотрела на Вельта. На коленях у него спала Оля, укутанная в его же куртку. Я не могла понять, когда он успел ее раздеть и закутать, и почему мне стало трудно дышать.

Кольцо на пальце пульсировало ровно, как второе сердце.

- Спала час, - сказал он, не повышая голоса. - Потом проснулась, попросила кашу. Я сварил.

- Кашу, - повторила я.

- Манную, на молоке. С маслом. Она съела полмиски.

Я подошла ближе, присела на корточки. Оля дышала ровно, щека порозовела, и жар, который я чувствовала утром, ушел. Я положила ладонь ей на лоб. Кожа была прохладной, сухой.

- Пойдем в дом, - сказала я тихо. - Неси ее.

Вельт поднялся осторожно, придерживая девочку за спину, и понес к двери. Я шла рядом, и между нами было полшага, и я чувствовала запах его рубашки - дым, молоко, манная каша. Ни чужих духов, ни железа.

На пороге он остановился, пропуская меня. В приюте пахло сушеными травами и теплым хлебом. На столе в лечебной лежала моя сумка, и рядом - тарелка с манной кашей, накрытая чистым полотенцем.

- Это мне? - спросила я.

- Тебе, - ответил он. - Ешь.

Я опустилась на табурет у печи. Вельт положил Олю на кровать в соседней комнате, где уже горела свеча. Лена приподнялась с лавки, посмотрела на него с опаской, потом на меня. Я кивнула. Лена вышла.

Вельт сел на табурет напротив. Руки у него были в муке, и он не вытирал их.

- Записку я отвезу вечером, - сказал он. - Человеку, которому должен. Это далеко, за мостом, но я успею до темноты.

- Спасибо.

Он помолчал. Потом посмотрел на мою руку - на кольцо, на палец, на сургучный след от печати.

- Гильдия выдала охранную грамоту? - спросил он.

- Завтра будет у меня. Ровена написала. Инспектор увидит печать и не посмеет тронуть девочку без санкции главы целителей.

Он кивнул. В камине треснуло полено. Оля в соседней комнате вздохнула во сне и перевернулась.

- Марьяна, - сказал он, и голос был низкий, сиплый, - я думал, Рагнар привезет настоящую долговую книгу.

- Я знаю. Если бы знал - не привез бы.

- Ты не знаешь. Ты думаешь, я мог. А я не мог.

- Тогда зачем привез?

Он опустил голову. Руки сжались в замок, и я увидела, как на запястье проступил темный браслет. Браслет был спокоен, но кольцо у меня на пальце вдруг стало ледяным. Я ахнула, не удержав хлеб.

Вельт поднял голову, и я увидела в его глазах страх.

- Я привез, - сказал он тихо, - потому что Рагнар сказал, что иначе совет закроет приют за долги. А я не хотел, чтобы ты осталась без работы.

Каша на тарелке остыла. Я положила хлеб обратно.

- Ты мог сказать мне правду. Приехать и сказать: Марьяна, совет давит. Не молчать, а говорить. Ты молчал.

- Я молчал, - согласился он. - Потому что боялся, что ты не пустишь.

- И правильно делала.

- Да. Правильно.

Кольцо снова стало теплым. Не ледяным, не горячим - просто теплым, и я сжала пальцы в кулак, и металл не впивался в кожу.

- Уезжай, - сказала я. - Отвези записку и уезжай. Завтра с утра придет инспектор. Я хочу, чтобы тебя здесь не было.

Он встал, одернул рубашку. На пороге обернулся.

- Я вернусь, - сказал он. - Когда инспектор уйдет. Если ты позволишь.

- Я не знаю, позволю ли.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, без стука. Я слышала, как за калиткой стихли его шаги.

Лена заглянула в лечебную.

- Госпожа, там пришли из гильдии. Ровена прислала мальчика с грамотой. И с запиской. Просит прочесть до утра.

Я спрятала записку Ровены поглубже в карман и пошла к Лене. Она стояла у стола, на котором уже стоял чистый горшок с кашей, и перебирала полотенца. Лицо у нее было то самое, какое бывает, когда она хочет что-то сказать и боится.

— Что?

— Госпожа, — она не подняла глаз, — там мальчик приходил. Из замка. Не от Рагнара. Сказал, что от лорда. Сказал, чтобы я передала вам банку. Я взяла. Она в сенях на лавке. Я не открывала.

Я вышла в сени. На лавке, где вчера сидел Вельт, стояла небольшая банка из темного стекла с притертой пробкой и тонкой лентой поперек горла, завязанной узлом, каким вяжут только в одном доме на три улицы. Банка была холодная, как будто ее несли по морозу. Я отвязала ленту, вынула пробку. Пахнуло железом, полынью и чуть-чуть старой кровью. Это была его кровь, сцеженная с браслета, — та самая, что капала на бланк, когда перо заело. Я узнала запах: бабка варила из нее припарки, когда у меня в детстве горели руки от кольца.

Я поставила банку на полку рядом с медом и уксусом. Подумала. Вернулась, взяла банку и убрала в сундучок под замок, где лежала моя печать. Не потому что я ему поверила, а потому что кровь из-под браслета стоила дороже любой клятвы на словах. Если совет захочет снова требовать от меня подпись, эта банка будет уликой, что клятва была произнесена добровольно, а не под давлением.