Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 11)

— Сядь, — сказала я. — Только не на кровать.

Он сел на табурет у двери, как вчера. Скрипнул деревом, сложил руки на коленях. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не оборачивалась. Я работала: снимала повязку, макала бинт, прикладывала. Руки знали дело, и это было единственное, на что я могла положиться сегодня.

— Ты сожгла письмо, — сказал он тихо.

— Я сожгла ложь, — ответила я. — Бумага горит одинаково.

Он замолчал. Я слышала, как он дышит: ровно, но с той хрипотцой, которая появляется, когда жар глубоко в костях. Сегодня хрипотцы было меньше. Я не дала себе этому обрадоваться.

— Ингрид приедет завтра, — сказал он. — С подарком и при свидетелях.

— Знаю, — сказала я. — Лена уже передала.

— Она будет говорить про детей.

— Она будет говорить про долг.

Я повернулась. Он сидел бледный, с темными кругами под глазами, и смотрел на мои руки, а не на меня. Это было правильно. Сегодня мои руки стоили дороже его взгляда.

— Завтра, — сказала я, — ты не входишь в приют. Завтра я сама.

Он хотел что-то сказать и не сказал. Браслет на его запястье тихо звякнул о пряжку, и я снова отвернулась к ребенку.

За стеной кто-то ходил по коридору. Я узнала шаги Миры: тяжелые, с шарканьем правой ноги. Мира несла что-то тяжелое, и я по запаху догадалась, что это горячий хлеб. В бельевой пахло полынью, дымом свечи и теперь свежим хлебом. Это был запах дома, который я строила сама.

Вельт встал. Я услышала, как он идет к двери, и почувствовала, как кольцо остывает на полградуса. Не холодом, просто обычной температурой. Это было странно и почти больно. Он остановился в дверях.

— Марьяна, — сказал он.

Я не ответила. Я слушала дыхание ребенка.

Я не ответила. Я слушала дыхание ребенка, и в этом дыхании слышалось ровно то, чего мне не хватало весь вчерашний день: тихая работа, которую никто не отберет. Вельт постоял в дверях еще два вдоха, и я почувствовала, как кольцо сначала чуть остывает, а потом возвращается к тому простому теплу, какое бывает у монеты, пролежавшей в кармане у живого человека.

Он ушел. Шаги были тяжелее, чем утром, и я знала почему. Браслет на его запястье начинал давить, как только между нами появлялась дверь. Через полшага ему станет хуже, через десять шагов начнет ломать кости, через двадцать он остановится у моста и будет ждать, пока жар уймет сам себя. Так работала клятва, которую он сам подписал.

Я встала с табурета, подошла к двери, задвинула крюк. Дерево застонало, крюк сел в гнездо. За стеной кашлянула Мира, и я услышала, как она ставит на пол тяжелый поднос.

— Марьяна, — позвала она негромко, — хлеб горячий, неси кружку.

Я пошла к двери и приоткрыла. Мира держала поднос, как всегда, двумя руками, и на подносе стояли три ломтя хлеба, кусок масла в плошке и горшок с чем-то, что пахло мятой и луком. Это была не просто еда. Это была плата за вчерашнее: Мира никогда не носила мне больше одного куска, а теперь несла три.

— Что случилось? — спросила я.

Мира посмотрела на меня, потом на мою руку, и сказала негромко:

— Ко мне сегодня заходил человек из замка. Спрашивал про девочку.

Я вынула из-за двери тарелку, переложила в нее два ломтя и масло. Третий оставила на подносе. Мира нахмурилась, но не сказала ни слова. Так у нас было заведено: половина работы, половина доверия.

— Какой человек? — спросила я.

— Не Торвен, — сказала Мира. — Молодой, в серой куртке Сольвейг. Бритый, с заусенцем на левой руке.

— Что он хотел?

— Спросил, спит ли у меня девочка лет пяти, дальняя родственница Вельта по женской линии. Я сказала, что у меня спят только коты.

Я перестала жевать. Это была плохая новость. Я ожидала, что совет пришлет кого-то пострашнее, а прислал человека с заусенцем.

— Когда он приходил?

— На рассвете, — сказала Мира. — До семи. До твоей Лены.

Я кивнула, забрала тарелку и горшок и закрыла дверь. Крюк сел сразу. За стеной Ольга снова кашлянула, тихо, по-детски, и я пошла к ней.

Я доела хлеб, сидя у ее кроватки, и думала. Человек с заусенцем — это была не грубая проверка. Это был слух, а слух в таких делах всегда идет от совета к слугам, а от слуг к кухарке. У Миры кухарка имелась. Если завтра Ингрид приедет с подарком, она первым делом спросит про девочку. И мне нужно, чтобы к этому моменту у меня была на руках бумага от гильдии, что девочка под моей опекой.

Я достала из саквояжа чистый лист, который заготовила вчера, и перо. Чернила у меня были свои, густые, с запахом полыни и ольхи. Такие не подделаешь. Я подумала и написала:

«Старшей травнице гильдии целителей при окраинной лечебнице.

В лечебнице приюта Теплой Обители находится под моей опекой девочка пяти лет по имени Ольга. По имеющимся у меня сведениям, она приходится дальней родственницей роду Серого Пламени по женской линии. Прошу подтвердить, что гильдия берет ее под свою защиту как воспитанницу лечебницы, и что права рода на воспитание потомков по материнской линии не распространяются на воспитанниц гильдии до окончания лечения.

Травница Марьяна.

Печать: Серое Пламя, крыло целительницы».

Я поставила точку и подписала: печать с монограммой Серого Пламени, которую носила с собой на шнурке. Эту печать мне отдал Вельт перед свадьбой, и с тех пор я ни разу ею не пользовалась. Он думал, что я ее выбросила. Хорошо, что не выбросила.

Я сложила письмо, запечатала воском, который притащила из кухни на свечке, и положила в саквояж. Завтра это письмо должен отвезти в гильдию тот, кому я доверяю. Не Мира. Не Лена. Только Вельт, потому что гильдия его знает и потому что у него нет выбора: пока письмо не уйдет, ему придется оставаться рядом.

От этой мысли стало холодно. Я знала, что использую его, и от этого знания не делалось теплее.

За окном послышались шаги, тяжелые, неровные. Я узнала их. Я встала и подошла к окну. У моста, на той стороне, где каменный парапет был низкий, стоял Вельт и смотрел на приют. Не на окно, а ниже, на ворота. Жар снова начал подниматься, и я видела, как он чуть прижал ладонь к браслету.

Я отошла от окна. Завтра он отвезет письмо. Завтра Ингрид приедет с подарком и при свидетелях. Завтра я буду одна в приюте, и мои руки должны будут говорить за меня громче любых слов.

Я села обратно к кроватке, положила руку на лоб Ольге и стала считать ее дыхание. На сорок седьмом вдохе кольцо у меня на пальце стало снова горячим, и я закрыла глаза.

Пусть ждет у моста. Мне сегодня нужно выспаться.

Я проснулась от того, что кольцо на пальце вдруг стало ледяным, а в следующий миг обдало жаром, будто кто-то опустил мою руку в кипяток. Сердце ухнуло к горлу, я села на кровати и прижала ладонь к груди. За стеной тихо дышала Ольга, и на одну секунду мне показалось, что девочка тоже вздрогнула во сне. Я разжала пальцы, посмотрела на кольцо. Оно светилось изнутри ровным грязно-золотым светом, как уголь, который еще держит жар, но уже не горит. Так клятва реагировала, когда Вельт пытался уйти дальше, чем позволяла связь.

Я накинула платок, сунула ноги в башмаки и вышла в коридор. На лестнице пахло холодным камнем и подгоревшей кашей — Лена уже затопила печь, но забыла снять чугунок, и теперь по всему дому тянуло горелым. Я хотела спуститься, но остановилась у окна в конце коридора. У ворот стоял Вельт, и я поняла, что он не уходил вчера ночью. Он ждал у моста, пока я считала дыхание Ольги, потом вернулся под утро, когда кольцо снова стало просто теплым, и теперь стоял у наших ворот, как человек, которому некуда идти.

Он не вошел. Он стоял, опустив руки, и смотрел на дверь, как будто ждал, что я сама ее открою. Браслет на его запястье светился тем же грязно-золотым светом, что и мое кольцо, и я впервые увидела это свечение на его коже, а не только чувствовала на своей. Оно не шло ему. Оно делало его похожим на больного, а не на лорда.

Я открыла окно.

— Ты с ума сошел, — сказала я негромко. — Стоять под дверью женщины, которая тебя выгнала, это не искупление. Это дурная привычка.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, не от слез, а от жара, и я заметила, как он чуть прижал левую руку к боку, туда, где у людей обычно болит селезенка, а у драконов, судя по тому, что я видела за три года замужества, горит второй узел клятвы.

— Мне нужно в гильдию, — сказал он. — Ты же сама это решила.

Я не сразу нашлась с ответом. Он прочитал мой план. Не весь, но главное: что письмо повезет он, потому что гильдия знает его в лицо, а Лену и Миру слуги Рагнара перехватят на мосту. Я не помнила, чтобы я говорила это вслух, но в этом доме, наверное, и стены уже устали от моих мыслей.

— Спускайся, — сказала я. — В кухне горячий отвар, и у меня к тебе разговор, который не для окон.

Он кивнул и пошел к калитке. Я отошла от окна и спустилась в кухню. Лена уже сняла чугунок, вытерла плиту и теперь резала хлеб, ровно и тонко, как ее учили на кухне замка. Увидев меня, она прижала нож к доске и спросила одними губами: «Он?» Я кивнула, и Лена быстро убрала со стола лишнее — кружку Рагнара, крошки от вчерашнего пирога, клочок бумаги, на котором я ночью писала черновик письма. Потом она вышла, и в кухне остался только запах подгоревшей каши и мокрого дерева с его плаща.

Вельт вошел тихо, как входят в чужой дом, где тебе не рады, но и не гонят. Он стянул плащ, повесил на крюк у двери, и я увидела, что под плащом на нем простая рубаха из серого полотна, без родовой вышивки, без ворота, стянутого шнурком с печатью. Он оделся как слуга, а не как лорд, и я поняла, что он сделал это специально, чтобы в гильдии его приняли за человека, который привез письмо от целительницы, а не за драконьего лорда, которому задолжали полгорода.