Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 6)

— Доброе утро, маленькая, — сказала я и села рядом, и положила ладонь ей на лоб, и ладонь у меня была холодная, потому что я только что перебирала травы, и Ольга зажмурилась, и жар под моей рукой был ровный, сухой, нехороший.

— Горло смотри, — сказала я, и она послушно открыла рот, и я увидела красное, опухшее, в мелких белых точках, и у меня внутри что-то сжалось, потому что я знала эту картину. Я сама болела этим в детстве, и бабка меня вытаскивала медовым отваром с полынью, и после этого отвара я неделю ничего не слышала, а потом слышала слишком громко, и мир не казался мне тише. Я сжала Ольге плечо, и она вцепилась мне в рукав, и кольцо у меня на пальце кольнуло током, и я дернула рукой, и она вскрикнула, и у двери Вельт сделал шаг внутрь, и я остановила его взглядом, потому что в этой комнате командую я.

— Лена, — сказала я, не оборачиваясь, — банку с медом из нижнего ящика, и кружку кипятка, и чистую тряпицу. И сразу тащи, не стой.

Лена убежала, а я достала из кармана передника костяную иглу и протянула Вельту рукой, в которой не было кольца. Он взял, и его пальцы были горячие, и я впервые за эту зиму не отдернула руку, потому что мне нужна была игла, а не разговоры. Я подцепила ею налет с горла ребенка, и Ольга дернулась, и я прижала ее голову к себе, и пахла она молоком и печной золой, и я вспомнила, как сама так пахла, когда меня лечила бабка.

— Мед, — сказала я, и Лена поставила передо мной банку, и я зачерпнула пальцем густое, темное, и положила Ольге на язык, и велела держать и не глотать, и она послушно закатила глаза, как делают дети, когда им больно, но терпят. В этот момент Вельт кашлянул, и я не обернулась, но я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и как скрипнула половица под его весом, и как он сел на табурет у двери, не на самый удобный, а на тот, который был ближе всего к выходу, чтобы не давить. Он впервые в жизни сел так, чтобы не давить, и я почувствовала, как у меня защипало в носу, и прижала Ольгу крепче, и она пискнула, и я разжала руки, и ничего не сказала.

— Через час посмотрю еще раз, — сказала я Лене. — И если жар не спадет, дашь ей вторую ложку, и третью, но не больше, потому что мед тоже яд, если его слишком много. И принеси мне расписку Ровены, как только Вельт закроет долг. Я хочу видеть почерк Ровены, а не печать Сольвейг.

Лена кивнула и убежала, а я сидела на кровати Ольги, и слышала, как Вельт дышит у двери, и кольцо у меня на пальце было теплое, и браслет у него на запястье, я знала, молчит, и впервые в этой зиме в комнате было не холодно. Я не поблагодарила его. Я не посмотрела на него. Я просто сидела с чужим ребенком на руках, и мои руки пахли медом и полынью, и это пахло работой, и работой я больше не была ему должна.

Я услышала, как за дверью палаты заскрипели половицы, и поняла, что Лена вернулась слишком быстро, чтобы успеть сварить отвар и принести расписку. Значит, она забыла, за чем шла, или ей помешали. Я осторожно убрала руку со лба Ольги, укрыла ее серым одеялом до подбородка, и встала, и колени у меня хрустнули, потому что я просидела на низкой кровати дольше, чем собиралась. Вельт тоже встал со своего табурета у двери, и я увидела, как он посмотрел на мои руки, и на его лице мелькнуло что-то, что я отказалась узнавать.

Дверь открылась, и вошла не Лена. Вошла Мира, хозяйка чайной у моста, в своем всегдашнем темном платке, пахнущая дымом и мятой, и за ней следом Торвен, управляющий замком, с каменным лицом и с кожаной папкой под мышкой. У меня внутри сжалось, потому что Торвен никогда не приходил в приют без приказа, а приказы из замка в последнее время не приносили мне ничего, кроме нового ожога. Я выпрямила спину и вытерла руки о фартук, и мед на пальцах смешался с полынью, и запах стал почти домашним, почти моим.

— Госпожа, — сказала Мира, и в голосе у нее было то осторожное спокойствие, с каким она встречала мужиков, пришедших к дочерям с недобрым предложением. — К вам от Ровены гонец. Говорит, по делу о закупочной книге.

Я посмотрела на Торвена, и он коротко кивнул, и я поняла, что он здесь не как враг, а как свидетель, и это было хуже, потому что свидетелем его мог прислать только кто-то, кому нужна была подпись не на бумаге, а в памяти. Я кивнула, и Мира впустила Лену, бледную, с банкой меда в руках, и следом за ней в палату шагнул незнакомый мне мужчина в куртке окраинного торгового цеха, с засаленными волосами и с той осторожной повадкой, с какой ходят люди, привыкшие к чужим долгам.

— Книга закупа, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — За прошлый месяц. Полынь, ивовая кора, мед, сухой зверобой. Поставка от Ровены Серой, по цене окраинной гильдии, без наценки. Сумма двенадцать медяков, из них восемь уже закрыты, остаток четыре я должна до первого инея.

Мужчина развернул кожаную папку, и я увидела лист, исписанный мелким, аккуратным почерком, и внизу стояла печать Сольвейг, та самая, которую я терпеть не могла, потому что под этой печатью мне продавали лекарства с наценкой за пользование родовым именем. Я взяла лист, и пальцы у меня не дрогнули, и кольцо не обожгло, потому что бумага была холодная и ничья. Я прочитала строку дважды, и у меня внутри закипело.

— Здесь написано шестнадцать медяков, — сказала я, и подняла глаза на мужчину. — На четыре больше, чем мы с Ровеной уговаривались. И наценка за имя Сольвейг вписана отдельно, хотя я брала лекарства как приют, а не как жена лорда. Кто это сюда вписал, и чьей рукой?

Мужчина потупился, и я увидела, как у него на шее выступил пот, и как Торвен чуть качнул головой, и как Вельт у двери чуть подался вперед, и в его лице я прочитала то, чего не хотела читать: он узнал эту бумагу. Я перевела взгляд на Торвена, и он ответил ровно, как умел отвечать только он, отводя глаза в пол.

— Бумага пришла из замка с утренним обозом, госпожа. С пометкой от Рагнара, что долг за прошлый месяц закрыт поставщиком, и приюту осталось доплатить только разницу за имя. Рагнар велел передать на словах, что это последняя любезность Дома Серого Пламени, и что следующую поставку приют будет брать сам, без поруки.

Я сложила лист аккуратно, по сгибам, и положила его на край стола у окна, и пальцы у меня были спокойные, и это спокойствие стоило мне всей моей выдержки. Я поняла, что это за бумага. Это был не счет, а подарок с хвостом: Рагнар закрыл мой долг перед Ровеной, но вписал наценку за родовое имя, чтобы любой в гильдии целителей увидел, что я все еще под крышей Дома Серого Пламени, и что моя работа считается работой от имени лорда, а не моей собственной. Это был способ заявить на меня права бумагой, потому что клятву бумагой не возьмешь.

— Мира, — сказала я, и голос у меня был сухой, как трава на зимнем поле. — Сбегай к Ровене. Скажи ей, что я прошу ее прийти лично, с ее собственной книгой, и с ее собственной рукой на расписке. Я не приму долг, закрытый чужой бумагой, потому что чужая бумага всегда пишется для чужих ушей.

Мира кивнула и ушла, и мужчина из торгового цеха потянулся за кожаной папкой, и я накрыла лист ладонью.

— Это останется у меня, — сказала я. — До прихода Ровены. Передай Рагнару, что я видела почерк, и что я не подпишу чужой долг, даже если он закрыт. И передай ему еще, что приют Теплой Обители не торгует именем Сольвейг, и если он хочет, чтобы его лекарская рука шла от моего приюта, пусть он сначала спросит у гильдии, имеет ли он на это право.

Мужчина ушел, и Торвен вышел за ним, и в палате остались я, Вельт у двери, и Ольга на кровати, которая спала, и Лена с банкой меда, и я слышала, как у Вельта на запястье чуть сдвинулся браслет, когда он переступил с ноги на ногу. Я подошла к нему, близко, на шаг ближе, чем позволяла себе обычно, и я увидела, как у него дрогнули ресницы, и как он не отступил, и как кольцо у меня на пальце стало просто теплым.

— Ты знал про эту бумагу, — сказала я, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты знал, и ты пришел сюда, и ты сел на табурет, и ты ждал, когда мне принесут эту подделку. Зачем?

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него на скуле заиграл желвак, и как он сжал челюсть, и как он не ответил сразу, а ответил потом, тихо, и голос у него был такой, каким он говорил, когда врал совету, только я теперь знала, что это не ложь, а признание.

— Я хотел, чтобы ты сама увидела, — сказал он. — Я не мог принести тебе эту бумагу из замка, и я не мог сказать тебе о ней через слугу, потому что тогда это был бы его голос, а не мой. Я хотел, чтобы ты прочла это сама, и чтобы ты знала, что мой род снова пишет за твоей спиной, и чтобы ты решила сама, как с этим быть. Я не буду за тебя решать, Марьяна. Больше не буду.

Я отступила на полшага, потому что в комнате стало слишком тепло, и не от кольца, а от его голоса, и от того, что он впервые сказал мое имя без злости, без приказа, без мужской привычки перебивать. Я кивнула, коротко, как кивают тем, кому не верят до конца, но кого начинают слушать.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда дрова внизу, у крыльца, нужно занести в сушильню до обеда, иначе к вечеру у меня в приюте дети будут спать в мокрых простынях. Лена не донесет, и Мира не донесет, а у меня руки заняты.