Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 5)

- Высокая, в сером. Духи сильные, сладкие, я такие в замке чувствовала. - Лена сглотнула. - Она спрашивала тебя. Сказала, что подождет. Я сказала - тебя нет. Она сказала - передай, что Ингрид заедет завтра. С подарком.

Кольцо на моем пальце дернуло, будто кто-то дернул за нитку. Не обожгло, не остыло - дернуло, как тянет поводок, когда лошадь чует хозяина. Я сжала зубы и поставила саквояж на стол.

- Что она хотела?

- Не сказала. Только смотрела. - Лена понизила голос. - Марьяна, она на меня смотрела так, будто я ей должна.

- Ты ей ничего не должна.

- Я знаю. Но она так смотрела.

Я развернула бинт, проверила, что он чистый, и начала мять в руке корень алтея, чтобы он дал сок. Запах был горький, сладковатый, и от него чуть отпускало тугую пружину под ребрами. Ингрид. Завтра. С подарком. Подарок от женщины, которую Вельт привел в замок на мое место, - это не лента и не перчатки. Это способ показать, что бывшая жена может быть полезной, если будет тихой.

- Лена, - сказала я, не поднимая глаз. - Завтра утром принеси мне ключ от бельевой.

- Ключ у тебя, - осторожно ответила она.

- Я отдам тебе. Дубликата нет?

- Есть. У Миры, в чайной. Она хранит, потому что бельевая раньше была ее кладовой.

- Спроси у Миры. Скажи - мне нужен свой ключ, не тот, что на шнурке у пояса.

Лена моргнула, но спорить не стала. Ушла, шурша юбкой по каменному полу. Я осталась одна, размяла в руке второй корень, залила кипятком из медного чайника, стоявшего на жаровне, и накрыла миску тряпицей, чтобы пар не уходил. Десять минут. Потом отвар, потом теплое питье Йорену, потом чистая повязка маленькой Аське, у которой от сырости снова расчесались руки.

Через десять минут я сняла тряпицу, понюхала пар. Горько, но ровно. Перелила отвар в глиняную кружку, добавила ложку меда из банки, которую Лена держала на верхней полке, и понесла наверх. Йорен взял кружку обеими руками, отпил, сморщился.

- Горько.

- Значит, работает. Пей.

Он пил, а я стояла у окна и смотрела на запад. Дождь перестал, но воздух был тяжелый, темный. Где-то там, за крышами, за мостом, за полями, стоял замок Дома Серого Пламени. Там сейчас горел камин в большом зале, и кто-то другой грел руки у этого огня. Не я.

Кольцо снова стало теплым.

- Йорен, - сказала я, не оборачиваясь. - Завтра к обеду придет женщина в сером. Ты ее в лечебную не пускай. Скажи - хозяйки нет.

- А если она спросит, где хозяйка?

- Скажи - по делам гильдии.

Он кивнул. Мальчишка был не из тех, кто задает лишние вопросы. Может быть, поэтому я его и держала при себе. Я забрала у него пустую кружку, сунула под мышку чистый бинт и пошла обратно в лечебную, досыпать порцию Аське. Завтра будет Ингрид. Завтра будет подарок. А сегодня - работа, и работа меня не подведет.

Глава 3. Чужие духи

Фолиант лежал на столе, раскрытый на странице с долгами, и пах старой кожей и пылью. Я вела пальцем по столбцам, считая серебро, и кольцо на моей руке холодило, будто тоже не хотело здесь быть. Дом Серого Пламени задолжал травнице Ровене за три зимы сушеного зверобоя и за поставку коры ивы, и сумма была такая, что хватило бы на год жизни в приюте, не спрашивая ни у кого разрешения.

За окном пахло снегом и чьим-то дымом, и в этом дыму я уловила знакомую нотку, чужую, сладкую, слишком дорогую для окраины. Тяжелые духи, от которых у меня всегда начинало ныть в висках. Я подняла голову раньше, чем услышала шаги.

— Доброго утра, — сказала я ровно и не встала. Потому что я не была здесь гостьей. Я считала долги собственного мужа, чтобы знать, сколько у меня украли, пока я варила ему отвары от жара в костях.

Ингрид вошла в распахнутую дверь кабинета, как входят в собственную спальню, с улыбкой, от которой хотелось протереть лицо. На ней было пальто с бобровым воротником, на плече — шаль, от которой тянуло теми самыми духами, и я вдруг вспомнила, как эти же духи оставались на воротнике Вельта, когда он возвращался из замка поздно и делал вид, что ничего не было.

— Я привезла помощь приюту, — сказала она и поставила на стол лакированную шкатулку. — Двести серебряных от Дома Сольвейг. Для детей. И для тебя лично, если ты передумаешь.

Кольцо на моем пальце стыло так, что костяшки побелели. Я спрятала руку под стол и не двинулась. На шкатулке была выжжена печать Сольвейг, и я знала, что любой, кто возьмет из нее монету, будет должен роду, и совет это увидит, и совет это запишет.

— Сядь, — сказала я. — Раз уж пришла деньги предлагать, послушай, за что у меня тут долг. Дом Серого Пламени должен травнице Ровене за три зимы. Двести двадцать серебряных. Дом, в котором я была женой, не заплатил женщине, которая его лечила. Сколько ты готова отдать, чтобы это закрыть, и сколько ты готова отдать, чтобы это запомнили как твою милость.

Она моргнула, и я увидела, как у нее дрогнули пальцы на ручке шкатулки. Она пришла купить меня, а не считать книги, и теперь книга стояла между нами, открытая, грязная, и в ней черным по серому было написано, что дом, куда она собиралась войти, жил моими отварами.

— Двести двадцать, — повторила она тише, и я кивнула, не улыбаясь.

— И отдельной строкой, — сказала я, — реестр лекарских поставок в замок за последние пять лет. Я хочу знать, за что платили, за что нет, и кто подписывал. Если совету нужна невестка, совету придется сначала разобраться с приходом, а потом уже выбирать, кого в этом приходе слушать.

В дверях кабинета стало тесно. Вельт стоял в проеме, плечом к косяку, и смотрел на меня так, будто впервые видел, как я работаю. На его запястье браслет-клятва тихо светился сквозь рукав, и я знала, что он чувствует мой холод кольца на расстоянии, и знала, что ему сейчас больно, и эта мысль не принесла мне облегчения.

— Марьяна, — сказал он, и голос у него был низкий, глухой, как у человека, который долго не пил. — Не бери у нее деньги. Я закрою долг.

Я посмотрела на него поверх книги, и шкатулка с печатью Сольвейг стояла между нами, как маленькая граница, и я впервые за эту зиму почувствовала, что граница эта моя. Я выбрала себе площадку, я считала чужие долги, и впервые за долгое время мои руки занимались тем, что я умею, а не тем, что мне приказали.

— Хорошо, — сказала я, не глядя на Ингрид. — Закрой. Прямо сейчас. Из своего сундука, а не из сундука рода. И я хочу видеть расписку Ровены.

Лена втащила корзину с битым горшком и остановилась, увидев, что я не одна. Она переводила глаза с меня на Вельта, и на ее лице было то выражение, которое у прислуги бывает, когда они не знают, кого обслуживать первым, и очень боятся ошибиться.

— Уголь принесла, — пробормотала она. — И сказали, у маленькой Ольги опять жар поднялся. Я подумала, ты захочешь посмотреть сама, а не отправлять меня с чужим отваром.

— Поставь у двери, — сказала я, и она послушно опустила корзину, и уголь из нее просыпался на пол серой пылью, и я видела, как Вельт отметил это движение и как его брови дрогнули. Он никогда раньше не бывал в лечебной приюта, и, наверное, ему было странно смотреть, как его бывшая жена командует девочкой, которая год назад мыла котлы в замковой кухне. Странно ему было или нет, а кольцо у меня на пальце впервые за утро стало не холодным и не обжигающим, а просто ровным, как будто клятва перестала спорить и прислушалась.

— Ты слышал, — сказала я ему, — жар. Если ты останешься стоять в дверях, браслет у тебя на руке будет гореть до ночи, а если ты отойдешь на три шага и поможешь Лене перенести ящик с сухим зверобоем на полку, он, может быть, поутихнет. Я не обещаю. Я не знаю, на каком расстоянии твоя клятва перестает жалить, и тратить на это утро не хочу. У меня ребенок.

Он не ответил, и я подумала, что он сейчас уйдет, потому что ему непривычно, когда ему указывают, куда встать в комнате, где он бывал только гостем. Но он снял плащ, повесил его на крюк у двери, и крюк этот был низкий, детский, и край плаща подмел пол, и я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дернулась щека. Он подошел к ящику, поднял его обеими руками, и я увидела, как напряглись у него на шее жилы, и как Лена отскочила, будто он ее ударит, и как он поставил ящик точно под верхнюю полку, не задев ни одной склянки.

— Там у тебя на полке справа, — сказала я, не оборачиваясь, — банка с сухой полынью. Если она стоит криво, поправь, иначе она свалится на голову тому, кто полезет за ивовой корой.

Он поправил. Я слышала, как стекло стукнуло о стекло, и как он отступил на полшага, и кольцо у меня на пальце потеплело так ровно, что я забыла про него и вспомнила только тогда, когда у меня на руке запульсировала жилка и стало ясно, что браслет на его запястье впервые за зиму не горит. Он стоял в моей лечебной, в трех шагах от меня, и впервые за долгое время ему не было больно, и я не знала, радоваться мне этому или ненавидеть себя за то, что мне от этого чуть полегчало.

Я открыла дверь в палату, и там на кровати у стены сидела Ольга, ей было лет шесть, у нее были серые глаза и слишком тонкие запястья, и она смотрела на меня с тем выражением спокойной обреченности, которое бывает у детей, привыкших к боли. Мать у нее умерла прошлой весной, отец сдал ее в приют, когда заболел, и платить за нее было некому, и совет Дома Серого Пламени считал, что таким детям в приюте делать нечего, потому что они не наследники и не невесты, и нечего тратить на них лекарскую руку. Совет считал, а я считала иначе.