Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 3)

— Хозяйка, там письмо. Привез мальчик из замка, сказал — от самой госпожи Ингрид. Я не стала вскрывать.

Я взяла письмо. Печать была сургучная, серебряная, с рыбой. Я не стала вскрывать при Лене, положила в карман фартука, где уже лежала моя записка, и пошла в лечебную. Девочка кашляла, у нее снова горела щека. У меня было много работы, и я была этому рада.

Письмо я вскрыла только ночью, когда все уснули. В нем было одно предложение, написанное ровным, незнакомым почерком: «Если вы откажетесь вернуться, я заберу детей. По закону рода».

Я перечитала дважды. Потом сложила письмо, убрала обратно в карман фартука и легла рядом с девочкой, которая дышала через раз. Кольцо на пальце было холодным, и впервые за весь день мне было спокойно. Завтра я напишу ответ. Завтра я буду решать. Но не сегодня. Сегодня — каша, повязка и сон.

Глава 2. Ключ от кухни

Я поставила саквояж на подоконник, выпрямилась и впервые за утро выдохнула. Лечебная пахла лавандой, спиртом и чужим дыханием. В углу на низкой койке сидел Йорен и держал на коленях спящего мальчишку лет четырех. Горло у ребенка было обмотано мокрой повязкой, под ней что-то хрипело.

— Давно так? — спросила я.

— С ночи. Мира прислала сказать, ты вернулась.

Я кивнула, не глядя на него. В приюте Теплой Обители меня еще никто не ждал, а Мира, хозяйка чайной у моста, уже строила из меня соседку. Ладно. Потом разберусь. Сейчас мальчишка.

Я размотала повязку, посмотрела горло. Красное, опухшее, на миндалинах серые точки. Не дифтерит, но почти. Я достала из саквояжа ножницы с монограммой рода Серого Пламени, срезала чистый бинт, велела Йорену держать голову. Ребенок дернулся, захрипел, Йорен прижал его крепче, побледнел, но руки не убрал. Хороший мальчишка. Будет из него лекарь, если перестанет бояться вида крови.

Я промыла горло отваром коры, наложила свежую повязку, поставила горячий отвар рядом с койкой.

— Через час дать еще три глотка. Если уснет, не будить. Сюда никому не входить.

Йорен кивнул.

Я вышла в коридор, закрыла дверь и прислонилась к стене. Кольцо на пальце стыло, как будто кто-то снова открыл окно в зиму. Вельт был где-то близко. Не здесь, в доме, но близко. Браслет у него на запястье, наверное, жег так же. Может быть, даже сильнее. Пусть.

В конце коридора стояла Лена, бывшая посудомойка, а теперь моя помощница. В руках у нее была связка ключей.

— Марьяна, там пришли.

— Кто?

— От совета. С бумагой.

Я выпрямилась. Бумага от совета в приюте Теплой Обители означала либо деньги, либо долговую печать. Других причин сюда тащиться у Рагнара не было.

— Пусть подождет внизу. Чаю не предлагай.

Лена кивнула и убежала, звеня ключами.

Я спустилась в кухню, где у печи уже сидел Торвен. Он приехал, видимо, с тем же гонцом. Управляющий замком Вельта сидел на моей лавке, как будто имел на нее право, и грел руки о кружку с отваром. Он не пил, только держал. Пальцы у него подрагивали.

— Госпожа.

— Здесь нет госпожи. Здесь Марьяна. И ты знаешь, почему.

Торвен сглотнул. Мы оба знали, почему. Я была в этом доме целительницей, а не женой лорда. Жена осталась в замке, ждала ритуала Возврата Имени.

— Совет прислал бумагу. Я должен вручить лично.

— Давай.

Он достал из-за пазухи свернутый свиток, запечатанный серым воском. Я взяла, сломала печать, развернула.

Ультиматум. Я уже знала, что там будет, но все равно прочитала дважды. Либо публичный ритуал Возврата Имени в течение трех лун, либо медленная гибель Вельта от жара в костях. Совет требовал ритуал, потому что без него магическая линия рода прервется. Не из жалости, из страха.

Я положила свиток на стол. Кольцо на пальце дернулось, потеплело на полградуса. Где-то Вельт почувствовал, что я читаю его приговор. Пусть почувствует.

— Передай совету, что я получила бумагу.

— Марьяна, господин Рагнар ждет ответа до вечера.

— Передай совету, что я получила бумагу.

Торвен поджал губы, встал, поставил кружку. Отвар остался почти полный.

— Госпожа... Марьяна. Лорд Вельт плохо себя чувствует. Эту ночь он не спал. Жар в костях поднимается к закату.

Я знала, почему он не спал. Я знала, почему жар поднимается к закату. Браслет-клятва на его запястье резонировал с моим кольцом, и когда я уходила дальше, чем на день пути, ему становилось хуже. Когда я работала рядом, лечила, перевязывала, возилась с травами, ему становилось легче. Целительский дар, вшитый в клятву, лечил обоих, и совет прекрасно это понимал. Поэтому и торопился.

— Передай лорду Вельту, что я получила его жар.

Торвен моргнул. Он не привык, чтобы я так разговаривала. Никто не привык.

Он ушел. Я слышала, как за ним закрылась наружная дверь, как стукнули колеса повозки по мокрой мостовой.

Я стояла в кухне и смотрела на связку ключей, которую Лена оставила на крюке у двери. Это были ключи от приюта. От лечебной, от бельевой, от кладовой с лекарствами, от кухни, от черного хода. Утром Лена показала мне их, сказала, что прежняя хозяйка умерла и ключи никому не передавала. Совет держал приют под рукой, не давал никому ни имени, ни прав. Теперь бумага в руке, и совет ждал, что я испугаюсь и вернусь под крышу рода. Вернусь, чтобы спасти бывшего мужа от жара в костях. Вернусь, чтобы снова стать вещью.

Я взяла связку и сняла с нее ключ от кухни. Тяжелый, медный, с бородкой стертой от старости. Повесила себе на пояс рядом с ножницами.

— Лена, — позвала я.

Она прибежала.

— Запиши. Сегодня я принимаю ключи от приюта под свое имя. Напиши в гильдию целителей, что прошу закрепить за мной право работы и проживания. Если совет спросит, скажи, что я у себя дома.

Лена посмотрела на связку, на меня, на ключ у пояса.

— Марьяна, у нас нет бумаги от совета.

— У нас есть бумага от Рагнара. Я покажу ему свою, когда он спросит, где я живу.

Лена закусила губу, но кивнула и убежала.

Я вышла на крыльцо. Утро было серым, с реки тянуло холодом и дымом. Кольцо на пальце медленно теплело, как будто кто-то с той стороны клятвы снова подошел ближе. Я сжала кулак, потом разжала. Пусть подходит. Пусть знает, что я не ушла. Пусть знает, что я не вернулась. Я стою на своей земле, под своим ключом, со своим саквояжем, и у меня есть три луны, чтобы решить, чью жизнь я согласна спасти.

Крыльцо было мокрым от ночного дождя, и я переступила через лужу, чтобы не намочить край платья. На улице пахло рекой и подгоревшей кашей из кухни. Внутри у меня под ребрами ныло от голода и от свитка, который я все еще сжимала в кулаке. Три луны. Совет дал мне три луны, чтобы решить, чью жизнь я согласна спасти. Никто не спросил, хочу ли я вообще кого-то спасать.

Я вернулась в лечебную, потому что мальчишка с красным горлом был важнее ультиматума. Йорен сидел в той же позе, только ребенок уже не хрипел, а посапывал, уткнувшись носом ему в плечо. Хороший признак. Я проверила повязку, сменила отвар, велела через час дать еще глоток и разбудить, если проснется сам.

Потом спустилась вниз, в кладовую с лекарствами. Здесь пахло сухой полынью и старым деревом, на полках стояли банки с подписями, сделанными разными почерками. Прежняя хозяйка приюта писала крупно, с наклоном, кто-то после нее - мелко и криво. Я пересчитала банки, записала в тетрадь, сколько осталось коры, сколько шалфея, сколько чистого бинта. Цифры были невеселые. На месяц работы при таком расходе не хватало. На два - тем более.

В дверь постучали. Коротко, два раза, как стучат свои.

- Открыто.

Вошла Мира, соседка, хозяйка чайной у моста. В руках у нее был узелок, от которого пахло свежим хлебом и чем-то сладким, кажется, яблоками. Она была одета в темное, волосы убраны под платок, на лице - та особая привычная тревога, с которой она приходила каждый раз, когда в окраине случалось что-то важное.

- Ела сегодня?

- Нет.

- Садись. Потом разговор.

Я села на лавку у окна. Мира развернула узелок, отломила хлеб, положила рядом два печеных яблока. Простые руки, простая еда. Я жевала и ждала, потому что Мира никогда не приходила просто так.

- В лавке у моста говорят, - начала она, не глядя на меня, - что ночью к замку Вельта приезжала Ингрид. С повозкой и двумя слугами. Ее впустили через черный ход.

Я перестала жевать.

- Через черный ход, - повторила я.

- Через кухонную дверь. Ее видели кухарки, которые выходили за водой. Плащ на ней был мокрый, волосы растрепаны. Она пробыла в замке до рассвета.

Я положила хлеб обратно на узелок. Кольцо на пальце стыло так, будто меня окунули в прорубь. Это была не физическая близость, это была ревность - моя, глупая, против которой я ничего не могла сделать. Вельт был связан со мной клятвой, его жар зависел от моих рук, но его постель, оказывается, до сих пор принадлежала не мне.

- Что еще? - спросила я.