Александр Витальиев – Развод с драконом не отменит клятвы (страница 2)

Подписи я не поставила. Внизу легла малая печать Мары Нивенны — та, что мне дали в приюте, когда я впервые вышла на смену с собственной печатью.

Лена вошла тихо, с тарелкой каши на подносе.

— Хозяйка, вы не ели с утра.

Я кивнула, не отрываясь от письма. Она поставила поднос и осталась. Я видела, как она смотрит на печать, на кольцо, на корзину с лекарством Вельта, и пытается собрать цельную картину. Не выйдет.

— Лена, мне нужно отправить письмо в гильдию. Сейчас.

— Есть гонец. Йорен бегает быстро, он только вернулся.

— Пусть идет. И пусть дождется ответа. Если спросят, скажет: мастер Нивен просит подтвердить, что в реестре гильдии приют Теплой Обители числится под моей опекой, а не под юрисдикцией какого-либо рода.

Лена приняла письмо двумя руками. Я проводила ее взглядом.

За окном у моста по-прежнему стоял черный экипаж. В нем никто не выходил, и колесо чуть подрагивало. Я смотрела на него и думала о том, что две луны — это мало. Это ровно столько, чтобы выходить эту девочку, поставить на ноги еще двоих из третьей палаты, закончить повязку для мальчика с ожогом. И чтобы кто-то еще раз решил за меня, будто я его вещь.

Я поела, не чувствуя вкуса. Каша была горячая, от нее поднимался пар.

В дверь снова постучали. Коротко, один раз. Так стучат, когда ждали у двери и не хотели пугать.

— Войдите.

Вошла Старая Веда. Она была в дорожном платке и сером платье, с палкой, на которую не опиралась, а носила при себе. От нее пахло сухим камнем, ладаном и старой кожей. Она прошла мимо меня, посмотрела на корзину Вельта, потом на письмо Рагнара. На ее лице не дрогнуло ни одной морщины.

— Хозяйка, вы сегодня получили два голоса из одного дома. Это к свадьбе или к разводу?

Я ничего не ответила. Она подошла ближе, села на лавку и положила сухие руки на колени.

— Я пришла спросить не про совет. Я пришла спросить про кольцо. Вы его сегодня не снимали?

Я посмотрела на свою руку. Кольцо сидело, как сидело вчера, и позавчера, и в день, когда я его надела. Ожог под ним давно перестал болеть, но иногда кожа под кольцом была розовее, чем вокруг.

— Я его не могу снять.

Старая Веда кивнула.

— Оно и не сойдет. Пока жива клятва. А клятва кончится только ритуалом или смертью одного из вас.

Она посмотрела на меня внимательно, без нажима.

— Это не мое дело, хозяйка. Но если через две луны вы не примете решение, его примут за вас.

Я накрыла ее руку своей.

— Спасибо. Я знаю.

Она ушла, как пришла, не оглядываясь. Я осталась одна с девочкой, которая спала, с кашей, которая остыла, и с письмом, которое я отправлю сама.

За окном у моста черный экипаж чуть качнулся. Я впервые за этот день подумала, что мне не все равно, когда он уедет.

Я поднялась, собрала со стола письмо Рагнара, лекарство Вельта и свою записку. Корзину с травами поставила на лавку — пусть Лена разберет, там мята, мать-и-мачеха и что-то темное. В записке Вельта я перечитала строчку: «принимай подмаренник на ночь, жар снимает через час». На полях стоял крошечный оттиск, похожий на чешую. Я кольнула пальцем — не бумага, просто тень от кляксы. Но я запомнила.

В лечебной было тихо. Девочка спала, дыша через раз, щека горела, но уже не пылала. Я поправила ей повязку, накрыла одеялом до подбородка. На столе остались миска с кашей, пустая бутылочка из-под масла, ножницы с монограммой Серого Пламени и моя лекарская сумка. Я положила сумку в ноги у кровати — привычка, без нее я не ухожу из комнаты, где есть больной. Это моя работа, и это мое.

За стеной хлопнула дверь черного хода, потом шаги, тяжелые, мужские, и тихий разговор. Лена отвечала коротко, я не разобрала слов, но услышала, как она сказала «не велено», и как кто-то в ответ хмыкнул. Потом шаги удалились. Лена появилась в дверях, бледная, перепачканная мукой по локоть.

— Хозяйка, там приехали. Не из совета. Слуги, двое. Сказали, что лорд Вельт просит передать, что он ждет вас внизу, в чайной у моста, на один разговор. Только на один.

— Какой лорд Вельт, если его экипаж стоит у моста с самого утра?

— Тот самый. Сказали, что он выйдет к вам сам, без охраны. И что если вы откажетесь, он уедет. Сказали, чтобы я передала дословно: «я не прошу войти, я прошу услышать».

— Услышать, — повторила я, и слово показалось мне горьким, как неспелый шиповник.

— Хозяйка, он же ваш… он же бывший. А у нас тут дети, и совет, и гильдия…

— И кольцо. Кольцо тоже есть.

Я встала. Сумку оставила у кровати — в чайной раны не лечат. Я поправила волосы, проверила, застегнут ли ворот у рабочего платья, и посмотрела на себя в мутное осколко зеркала у двери. Лицо было мое, усталое, с тенью под глазами. Я не стала ничего менять. Я не шла на свидание, я шла на разговор, который мне навязали. Это разные вещи.

У чайной пахло сдобой и углем. Внутри было пусто. Мира за стойкой протирала стаканы и не смотрела на меня. Я села за столик у окна, откуда видно экипаж. Вельт вошел через минуту. Без плаща, в темной рубашке, расстегнутой у ворота, с волосами, убранными назад. Он был худее, чем я помнила, и у него дрожали пальцы, когда он сел напротив. Он положил руки на стол ладонями вниз.

— Я слушаю.

— Я приехал не за тобой. Кольцо на моем пальце стало теплым, и я почувствовала, как в костях отозвался чужой жар. Я приехал сказать, что совет торопит меня к женитьбе на Ингрид, и я отказал. Перед ними, при Рагнаре. Это было вчера. Они дали мне две луны.

Он замолчал. Я смотрела на его руки. Они пахли железом и тем самым подмаренником, который он мне прислал.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что кольцо не снимется, а я устал делать вид, что можно жить врозь.

Мира поставила между нами две чашки, без чая, просто чашки. Я взяла свою. Вельт свою не взял.

— Две луны — это мало. Это срок, чтобы дети встали на ноги. И чтобы я сама решила, нужна ли мне твоя женитьба, которой не было.

Мира убрала его чашку раньше, чем я успела допить свою. Я заметила: она не мыла ее, а просто переставила на другую полку, подальше. Мелкая женская месть, и я была ей благодарна.

Я вышла из чайной через заднюю дверь, ту, что ведет к реке. Мне нужно было пройтись. На мосту, у третьего столба, сидел Йорен, плечом к плечу с чужим мальчишкой из пекарни, и они ели пирожок, разорванный пополам. Йорен при моем появлении вскочил, вытер рот рукавом и спрятал глаза. Я не стала спрашивать, чей пирожок и откуда монеты. Я сунула ему в карман горсть сухих ягод шиповника, от кашля.

— Марьяна, там опять приехали. Из замка. Двое у ворот, ждут.

— Иди к Лене, она тебя покормит.

Он убежал, и я осталась одна на мосту. Ветер с реки бил в лицо, холодный и мокрый, с запахом ила и талого снега. Кольцо медленно теплело: Вельт не уехал, он стоял где-то рядом, может быть, за углом чайной. Я не пошла проверять. Я повернула к приюту.

У ворот действительно стояли двое. Один был мне знаком — Торвен, с лицом, как каменная плита, и глазами, которые всегда смотрели в пол. Второго я не знала: высокий, в сером плаще, с гербом Дома Сольвейг на груди — серебряная рыба на черном поле. Это был человек Ингрид.

— Хозяйка, — сказал Торвен, — лорд Вельт просил передать, что он будет ждать вашего ответа утром. Здесь.

— Передай лорду Вельту, что я не обещала утро. Я обещала услышать. Это разные вещи.

Торвен кивнул. Второй шагнул вперед.

— Госпожа, госпожа Ингрид передает вам привет и приглашение на чай. В замок, в любое удобное для вас время. Она сказала, что хочет поговорить о детях.

— О каких детях?

— О тех, что живут в приюте. Госпожа Ингрид знает, что среди них есть дальняя родня Дома Серого Пламени. Она хочет убедиться, что им хорошо.

Я посмотрела на него так, что он отступил на полшага. Потом перевела взгляд на Торвена.

— Торвен, ты знаешь, что Ингрид не имеет права сюда входить без моего согласия. Ты это знаешь, потому что сам вчера привез мне список гостей. Если она войдет, ты мне ответишь. Ты, а не лорд Вельт. Ясно?

— Ясно, хозяйка. — Впервые за все время я увидела, как у него дрогнул кадык.

Человек Ингрид поклонился — неглубоко, с той вежливостью, которая хуже презрения, — и ушел. Я осталась стоять у ворот, и кольцо на пальце вдруг стало горячим, потом ледяным, потом снова горячим. Это было не к добру. Это означало, что Вельт где-то рядом и слышал каждое мое слово.

Я обернулась. Он стоял у своей повозки, в двадцати шагах от меня, без шапки, с мокрыми от снега волосами. Он не пытался подойти. Он просто смотрел на меня, и у него было то самое лицо, которое я ненавидела больше всего на свете, — лицо мужчины, который впервые понял, что его не пускают.

— Я не обещала утро, — повторила я уже ему.

— Я слышал.

— Иди домой. Завтра я пришлю ответ через Лену, не через Торвена.

Он кивнул. Потом сел в повозку, и она тронулась, и снег за ней поднялся такой густой, что я не видела моста. Я стояла и ждала, пока кольцо не остынет совсем. Оно остыло только у самых ворот приюта, у порога, где меня ждала Лена с перепачканным мукой лицом и девочкой на руках.