Александр Витальиев – Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода (страница 5)

— Мира, — сказала я. — Подай мне чистую тряпку.

Она подала. Я промокнула ею стол, показала ей, как правильно складывать травы, как их сушить, как проверять, не завелась ли плесень. Она слушала, как в детстве. Я заметила, что у неё на пальцах остались следы от старых ожогов. Значит, она работала с огнём, когда я уехала. Значит, её никто не учил, как правильно.

— Ты обожглась, — сказала я.

— Да, — сказала она. — В первый год.

Я промолчала. Это был первый год без меня. Год, когда Рейнар нанял приглашённого мага, который не умел зашивать рану. Год, когда Мира жгла руки, потому что ей не показали, как правильно держать сковороду. Год, когда я была уже стёрта, и дом начинал забывать, что такое чистая кухня.

Мы работали до позднего вечера. Я перебрала все травы, написала Мире список, что нужно купить в городе до первого снега, показала, как правильно ставить компресс, как мерить пульс у ребёнка, как отличить сухой кашель от мокрого. Она запоминала всё, и я видела, как у неё розовели щёки. Она снова была моей ученицей. На час, на два — это уже было её.

Когда я вышла из лечебницы, в коридоре стоял Рейнар. Без свиты. Без Бранна. В простой рубашке, с закатанными рукавами, как будто он тоже только что из кухни.

— Ты сняла лихорадку, — сказал он.

— Да.

— Маг обещал, что снимет.

— Маг дал вино, — сказала я. — Я дала отвар.

Он кивнул. Потом сказал:

— Останься до утра.

Я остановилась.

— Что?

— Останься, — повторил он. — До утра. В лечебнице. У тебя есть работа.

Это была просьба. Не приказ. Я слышала это по тому, как он не договорил фразу. У него не было привычки просить. Он умел только приказывать.

Я посмотрела на него. У него были тёмные круги под глазами. Он тоже не спал.

— Я остаюсь, — сказала я. — Потому что у меня есть работа. Не потому, что ты попросил.

Он кивнул.

— Я провожу тебя до покоев, — сказал он.

— Я знаю дорогу.

— Я провожу, — повторил он.

Мы шли по длинной галерее, и он молчал. Я молчала тоже. Слуги, попадавшиеся нам навстречу, делали вид, что нас не видят. Они не кланялись ему, не кланялись мне. Они просто исчезали в боковых дверях, как мыши. Я знала этих людей по именам. Я сама кормила их детей, сама лечила их стариков. Теперь они меня не видели.

У двери в мою комнату он остановился.

— Элиса, — сказал он. — Если тебе что-то понадобится...

— Бранн сказал, — перебила я. — Я разберусь.

Он кивнул. Потом, помедлив, протянул мне маленький свёрток. Я взяла машинально. Внутри была моя старая лечебная сумка, тёмная, кожаная, с вытертой ручкой. Я узнала её. Я шила её сама, когда мне было двадцать. Внутри лежала моя записная книжка, моя маленькая серебряная ложечка для отваров, мой первый флакон с лавандовым маслом.

— Я нашёл её в кладовой, — сказал он. — Я подумал, что она тебе нужна.

Я смотрела на сумку. Потом на него. Потом снова на сумку.

— Спасибо, — сказала я наконец. — Спокойной ночи, Рейнар.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Стояла так долго, пока не перестало стучать в ушах.

Потом подошла к столу, открыла записную книжку. Там были мои старые записи: имена детей, даты лихорадок, рецепты отваров, которые я составляла сама. На последней странице — рисунок лисы. Маленький, кривой, нарисованный углем. Это Кейлан рисовал. Ему было тогда восемь.

Я закрыла книжку. Положила руку на ящик с травами. Потом на лечебную сумку. Потом на цепочку на шее.

Замок спал вокруг меня. Где-то далеко, в западной башне, тихо скрипнула дверь. Это была дверь в мою бывшую комнату. Кто-то там ходил. Может быть, Бранн проверял замки. Может быть, новая невеста уже приехала ночью, чтобы не показываться слугам. Может быть, это была тень.

Я задернула штору, разделась, легла. Бельё пахло лавандой, чужой, слишком сладкой. Я лежала и слушала, как дом дышит вокруг меня. Я слышала, как где-то внизу капает вода в лечебнице — я забыла закрыть кран. Я слышала, как потрескивает камин в моём камине, хотя я его не зажигала. Я слышала, как за стеной, в запертой комнате, тихо скрипнула половица.

Я закрыла глаза. Мне нужно было поспать. Завтра будет длинный день. Завтра я войду в архив, найду подпись прежней жены, узнаю, сколько их было до меня. Завтра я увижу Кейлана. Завтра я впервые за три года буду хозяйкой на своей кухне.

Но сейчас я лежала в чужих покоях, в чужом белье, под чужим потолком, и дом впервые за три года вспомнил, как я дышу.

Глава 4. Кабинет без огня

Гонец передал мне приказ в чужом доме, на чужом столе, среди чужого чада, и я развернула пергамент так, чтобы не задеть воск. Печать легла на скатерть красно-бурым пятном, и хозяйка, у которой я снимала угол, тихо сказала: «Госпожа, вам коня бы…» — и не договорила, потому что я уже поднялась, и чашка моя осталась стоять полной.

В замок я ехала трое суток. Возница всю дорогу молчал, а на привале у моста обронил: «Жена лорда, значит, опять» — и тут же отвернулся к лошади, словно сам испугался собственных слов. Я считывала счета: мера овса, постой в Орлином, подковы, простой из-за дождя. Подковы я записала дважды, потому что руки дрожали, и переписала снова, ровно, чтобы не сорваться. На третий день повозка встала у подъёмного моста Черного Крыла, и я впервые за долгую дорогу заплакала — коротко, в рукав, как девчонка, а не как женщина, которой двадцать шесть и которая умеет сводить ожоги.

Замок встретил меня не Рейнаром. На внутреннем дворе стоял Бранн, управляющий, в своей вечной тёмной куртке, с ключами на поясе. Он поклонился — не низко, не мелко, а так, как кланяются человеку, которого уважают, но не знают, куда посадить.

— Госпожа Вейл, — сказал он, и имя он произнёс целиком, без «этой» и без «бывшей», и я увидела, как двое слуг за его спиной переглянулись. — Лорд приказал отвести вас в гостевые покои на втором этаже, в западном крыле.

— В гостевые, — повторила я.

— В гостевые, — подтвердил он, и в его голосе не было ни злорадства, ни извинений, только привычка выполнять распоряжение. — Ваши прежние комнаты заняты.

— Чем заняты?

Он помолчал.

— Подготовлены к приезду невесты лорда, — сказал он, как режут хлеб: ровно, без хруста.

Я кивнула. Я не стала спрашивать, чья это была прихоть — Рейнара или старейшин, — потому что ответ мне не помог бы, а ноги мои всё равно уже шли за Бранном по знакомым ступеням. Замок не изменился, только пах иначе: прежде пах дымом, воском и моими же травяными отварами, а теперь — лавандой, чужой, привезённой. Где-то на кухне жгли лавровый лист, и я подумала: «Значит, готовят к приёму». Где-то в каменной кладке скрипнуло, и я подумала: «Значит, дом слышит, что я вернулась».

Гостевые покои были чистыми, тёплыми и абсолютно пустыми. Бранн распахнул передо мной дверь, отступил. Я вошла, поставила лечебный ящик на чужой стол — мой прежний, дубовый, с обожжённым углом, стоял где-то в другом месте, и я не стала спрашивать где — и сказала:

— Бранн.

— Госпожа.

— Мне нужна вода для умывания, чистая тряпица, и если можно — глиняная миска. Я устала с дороги.

Он кивнул, и портьера за его спиной шевельнулась, словно кто-то невидимый подал знак. Я осталась одна. Я села на край кровати, на которой никто никогда не спал, и впервые за трое суток выдохнула. Потом я встала, открыла ящик, разложила по полкам травы, ножи, нитки, чистые полотна, и руки мои, наконец, перестали дрожать. Делай дело — это меня всегда держало.

К вечеру за мной пришли.

Стражник, молодой, из тех, кого я в лицо не помнила, потому что в моё время при воротах стоял Ларс, поклонился и сказал: «Лорд ждёт вас в кабинете», — и я пошла за ним, и он вёл меня не тем коридором, к которому я привыкла, а длинным, через оружейную, мимо зала, где прежде висели зимние ковры, а теперь стояли лишние стулья. Я считала двери, чтобы не думать о том, что меня ждёт человек, который вычеркнул моё имя из договора.

Кабинет был тёмен, если не считать двух свечей на столе. Камин горел ровно, без треска. Рейнар сидел за столом, и впервые за все годы нашего брака я увидела, что он не поднялся мне навстречу. Он положил перо, посмотрел на меня, и я не увидела ни радости, ни стыда, ни злости — только ту холодную сосредоточенность, с которой он обычно разбирал донесения с границы.

— Сядь, — сказал он, и это было не приглашение, а распоряжение, и я не села.

— Я постою, — ответила я. — Говори, зачем позвал.

— Тебя вернули в род по королевскому приказу, — сказал он, и в его голосе не было ни благодарности, ни упрёка, только точность. — Я обязан обеспечить твоё проживание и допуск в те помещения, которые необходимы для исполнения долга очага.

— Для исполнения долга, — повторила я.

— Для исполнения долга, — подтвердил он. — Кухни, лечебница, кладовые с припасами, архив. Распоряжения управляющему отданы. Бранн введёт тебя в курс дел завтра с утра.

— А спать я буду, где ты решил?

— В западном крыле. Там тепло, там тихо, там…

— Там нет моих вещей, — сказала я, и голос мой был спокойным, и руки мои висели вдоль тела, и только большой палец левой руки едва заметно прижался к указательному, как всегда, когда я говорила правду и знала, что она ударит. — Там нет моего платья, нет моего зеркала, нет моего лечебного стола. Там стоит чужой шкаф и чужая кровать, и кто-то чужой стелил мне постель, и я, Рейнар, в своём собственном доме, куда меня вернули по приказу, — прислуга.