Александр Витальиев – Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода (страница 6)

Он поднял голову.

— Ты не прислуга.

— Тогда объясни мне, — сказала я, и шагнула ближе, и свечи качнулись от моего движения, и тени на стене за моей спиной дёрнулись, — почему мои вещи убраны, моя комната занята, и ты говоришь мне, где я буду спать, не спросив, хочу ли я там спать.

— Потому что, — он начал, и я видела, как он ищет слова, как он привычно идёт к приказу, и я ждала, — потому что я не хотел, чтобы тебе было больно видеть чужие вещи в твоей комнате.

Я почувствовала, как у меня сжалось горло. Вот это — его молчание, его забота, его приказ спасти меня от боли. Я сглотнула.

— Мне больно не от вещей, Рейнар, — сказала я, и теперь мой голос стал тише, и в комнате стало холоднее, хотя камин горел. — Мне больно, что за меня решили.

Он встал. Он был выше меня на полголовы, и он стоял, и между нами был стол, и на столе — две свечи, и я видела, как пламя одной из них качнулось, хотя в кабинете не было сквозняка.

— Элиса, — сказал он, и впервые за этот вечер в его голосе появилось что-то живое, и я ненавидела себя за то, что узнала это. — Я делаю то, что должен.

— Ты делаешь то, что умеешь, — сказала я. — А умеешь ты приказывать.

И в эту секунду камин в кабинете погас.

Не зашипел, не осел — просто погас, как будто кто-то задул его ладонью, и в комнате сразу стало темнее, и я увидела, как Рейнар дёрнулся к очагу, и как в его руке, прежде чем он понял, что это бессмысленно, мелькнула тень привычного жеста: взять кочергу, поправить поленья, вернуть тепло, вернуть порядок. Он не донёс руку до камина. Он посмотрел на меня.

— Это ты, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение, и в нём было что-то, что я не сразу поняла: не злость, не страх, а изумление человека, который впервые увидел, что его дом — чужой.

— Это не я, — сказала я, и это была правда. — Это дом.

Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами были стол, две свечи и погасший камин, и я впервые за два года поняла, что он меня боится. Не как лорд боится бунта, не как мужчина боится скандала, — а как человек, который привык, что его слышат стены, и вдруг слышит, что стены слышат кого-то другого.

Я отвернулась. Я подошла к двери, и у двери на крючке висело пальто — моё, тёмно-зелёное, с оборванной пуговицей, которое я носила третью зиму и которое кто-то из слуг, видно, снял с моего плеча, когда меня выводили из замка, и не выбросил, а спрятал, и повесил здесь, у двери кабинета, где я могла его увидеть, уходя. Я остановилась. Я не взяла пальто сразу, я дотронулась до него — рукав, оборванная пуговица, — и под моими пальцами ткань была тёплой, словно кто-то держал его у огня, хотя камин только что погас.

— Кто это повесил? — спросила я, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответил он, и голос его был негромким, и я впервые услышала в нём не приказ, а растерянность, и мне стало от этого не легче, а тяжелее. — Я не отдавал такого распоряжения.

Я кивнула. Я взяла пальто с крючка, и в этот момент из коридора потянуло холодом, и откуда-то снизу, из кухни, я услышала, как звякнул котёл, и звук был ровный, чистый, такой, каким он бывает, когда вода только-только вскипает под нужной рукой. Я накинула пальто на плечи. Оно село по-прежнему, словно не снималось с меня два года, и я подумала, что если бы это пальто умело говорить, оно бы сказало: «Я тебя ждало».

Я вышла из кабинета, не попрощавшись. Рейнар не окликнул меня. Я шла по коридору, и пальто грело мне плечи, и каменные плиты под ногами были тёплыми, и я знала, что это не от печей, потому что печи в западном крыле топились к вечеру, а я шла в противоположную сторону.

Я дошла до своей новой комнаты, закрыла дверь, села на кровать. Я положила руки на колени. Правая ладонь пахла полынью и мятой — травами из ящика, который я только что разобрала, — левая пахла дорогой и чужим дымом. Я посмотрела на свои руки. Они были те же: шершавые, с тонким шрамом на указательном пальце, с въевшейся желтизной от аконита, с мозолью от ножа, которым я резала корни. Я сжала их в замок, потом разжала. Я встала, подошла к столу, открыла ящик, достала чистый лист и начала писать.

Я писала: «Расход. Мера овса. Подковы. Постой. Простой из-за дождя». Я писала: «Приход. Оплата за лечение ребёнка ключницы в деревне, два зимних месяца, пять серебром, часть в долг». Я писала: «Долг. Королевский привоз, бесплатно. Постой в Орлином — семь медяков. Дорожное — четырнадцать». Я писала, пока счёт не сошёлся, пока сумма не легла ровно, пока я не перестала чувствовать в горле тот ком, с которым вошла в кабинет. Когда я подняла голову, за окном было совсем темно, и кто-то осторожно постучал в дверь.

— Госпожа, — сказал тихий голос, и я узнала Миру, мою бывшую ученицу, ныне экономку. — Бранн прислал. Вот, — и дверь приоткрылась, и она вошла с кувшином тёплой воды и чистой тряпицей, как я просила, и с глиняной миской, — и поставила всё это на стол, и посмотрела на меня, и я увидела, как у неё дрогнули губы.

— Мира, — сказала я.

— Госпожа, — ответила она, и голос её был таким тонким, каким бывает у людей, которые долго молчали, а потом увидели кого-то, кого не надеялись увидеть.

— Спасибо, — сказала я, и это было не про воду, и она это поняла, и кивнула, и вышла, и дверь за ней закрылась беззвучно, и я поняла, что в замке есть кто-то, кто меня ждал.

Я умылась. Я расстелила постель. Я легла, и пальто не сняла, и укрылась поверх него одеялом, и ткань под моей щекой была тёплой, и я закрыла глаза, и в ту же секунду услышала, как в камине, который не топился к ночи, тихо затрещали поленья, хотя их туда никто не клал.

Глава 5. Пальто на крючке

Я вышла из кабинета Рейнара с тем выражением лица, которое сама себе запрещала. Не обида, не злость, а та ровная, хорошо знакомая мне складка между бровями, которая появляется у целительницы, когда она пересчитывает раны и понимает, что часть из них нанесена не болезнью, а человеком. Камин за моей спиной погас, и это было правильно. Я не обернулась, чтобы проверить.

Коридор был длинный, каменный, прохладный. Под подошвами — старые плиты, чуть стёртые посередине, те самые, по которым я ходила три зимы подряд, когда в этих стенах ещё числилась моим именем. Теперь плиты были те же, а имя — нет. Я шла медленно, потому что ноги гудели от дороги, и потому, что мне нужно было сосчитать шаги до лестницы. Я всегда так делаю, когда не хочу думать о главном: считаю шаги, свечи в канделябрах, трещины в штукатурке. Числа проще, чем люди.

Двенадцать шагов до поворота, двенадцать до узкого окна, девятнадцать до лестницы. На четырнадцатом я остановилась, потому что увидела на крючке у двери в гостевые покои — а это была не моя дверь, теперь я уже знала, — своё же пальто.

Старое, тёмно-зелёное, чуть ниже колен. Я узнала его по косому шву на левом плече, который сама перешивала иглой, когда ещё верила, что в этом доме можно починить всё. Пальто висело аккуратно, на деревянной вешалке, а не на голом крюке, как висят чужие вещи. Кто-то его вычистил. Мех на воротнике лежал ровно, подол был вытряхнут от пыли, и пахло от пальто сухим лавандовым порошком, который я сама раскладывала по сундукам. Запах был такой домашний, такой мой, что у меня на секунду перехватило горло.

Я огляделась. Коридор был пуст. Откуда-то снизу, с кухни, тянуло тёплым хлебом, и эта простая, ни о чём не говорящая подробность почему-то добила меня сильнее, чем сам приказ королевского гонца.

Я сняла перчатки, повесила их на крючок рядом, повесила сумку с лечебным ящиком. Потом осторожно, как берут чужого ребёнка, сняла пальто с вешалки и накинула на плечи. Мех был тёплый. Мех пах мной.

— Госпожа, — раздался за спиной тихий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла Мира, моя бывшая ученица, а ныне экономка замка. В руках у неё была связка ключей и небольшой глиняный кувшин, прикрытый тряпицей. Она смотрела на меня так, как смотрят на человека, которого не ждали увидеть живым.

— Мира, — сказала я. — Здравствуй.

— Госпожа, — повторила она и сама испугалась, что повторила, прикусила губу. — Я… мы не знали, в какие комнаты вас. Бранн сказал, что пока гостевые, на втором крыле, и что распоряжение…

— Я поняла, — сказала я. — Распоряжение лорда. Не нужно пересказывать. Спасибо за пальто.

Она чуть покраснела, и я поняла, что это она его сюда повесила, и вычистила, и подобрала вешалку.

— Оно висело в старом сундуке, — сказала она тихо, не глядя мне в глаза. — В кладовке за бельевой. Я подумала, что ночью будет холодно, а у нас печи ещё не во всех комнатах… — она запнулась. — А вы всегда говорили, что лучше своё старое, чем чужое новое.

Я посмотрела на неё. Мира была почти на голову выше меня, но в этот момент выглядела ровно той девочкой, которую я когда-то учила отличать белену от болиголова. У неё тряслись пальцы на связке ключей.

— Спасибо, — повторила я. — Ты правильно подумала.

Она выдохнула. Я видела, как у неё опустились плечи, и подумала, что она, наверное, держала эту ношу всё то время, пока меня не было, и никому не могла отдать.

— Пойдёмте, я покажу комнату, — сказала она, отступая. — Там уже истопили, и вода горячая стоит, и я взяла на себя смелость принести вам отвар из липы с мёдом. Дорога дальняя, у вас голос сел.

Я кивнула, и мы пошли по коридору. Пальто грело мне плечи, и под ногами наконец-то был тёплый камень.