Александр Витальиев – Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода (страница 4)

Я отпустила ручку двери.

— Спасибо, Бранн, — сказала я. — Можешь идти. Я разберусь сама.

Он кивнул. Ушёл, но шаги его были медленными. Он не хотел уходить. Я слышала, как он задержался за углом, и только потом пошёл дальше. Я знала, что он пошёл в кухню, потому что так он всегда делал, когда ему было тяжело. Шёл в кухню, пил холодный отвар, и возвращался к своим отчётам. Он так жил тридцать лет. Он так проживёт ещё тридцать.

Я сняла дорожное пальто. Повесила на крючок у двери, на тот самый, где висела чужая куртка. Потом перевесила куртку на спинку стула. Крючок остался пустым. Это была мелочь, но я почувствовала, как у меня немного отпустило плечи.

Потом я села на кровать и впервые за долгий день позволила себе ничего не делать.

Замок жил вокруг меня. Я слышала шаги в коридоре, скрип досок, где-то далеко — звон посуды в кухне. Я слышала, как хлопнула дверь в нижнем ярусе — тяжёлая, с засовом. Это была дверь в лечебницу. Значит, кто-то туда вошёл. Значит, ключ у кого-то есть. Значит, меня туда ещё не пустили.

Я вытянула ноги. Болели колени. Болели ступни. Платье было тесновато в груди — я брала его у соседки, потому что мои дорожные вещи ещё не приехали. На руке я носила тонкую цепочку, которую мне подарила мать. Это было всё моё наследство, кроме ящика и головы.

Я закрыла глаза и позволила себе тишину. Три минуты. Не больше. Потом встала, умылась холодной водой из кувшина, поправила волосы и пошла в кабинет.

Рейнар сидел за столом, как будто никуда не выходил с нашего последнего разговора. Та же поза, те же широкие плечи, та же манера держать перо двумя пальцами, как кинжал. На столе лежали три приказа, нераспечатанные, и стояла кружка с остывшим отваром. Свечи горели неровно, и тень от его рук ходила по стенам, как маятник.

Он не встал, когда я вошла. Он ждал, что я подойду ближе. Я остановилась у двери.

— Садись, — сказал он.

— Я постою.

Он поднял голову. У него было то же лицо, что и три года назад, только жёстче. Морщины у рта стали глубже. Глаза — светлее, холоднее. Я помнила их другими. Я помнила, как они умели смеяться, и как темнели, когда я приходила поздно. Я помнила всё. Я не хотела помнить.

— Тебе отвели покои, — сказал он. Это не был вопрос.

— Мне отвели гостевую башню.

— Это лучшее, что я могу предложить сейчас.

— Рейнар, — сказала я. Я сказала это просто, без злости. — У меня была своя комната. В ней жили мои книги, мой чайник, мой гобелен с лисой. Ты запер её.

Он отложил перо.

— Комната была отдана под нужды дома, — сказал он. — Там теперь кладовая.

— Я знаю, что там, — сказала я. — Я стояла перед дверью.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него двигается челюсть. Он хотел сказать, что я неправильно поняла. Он хотел сказать, что он не при чём, что это Бранн, что это совет, что это печать. Он хотел сказать всё, кроме правды.

— Ты можешь войти в лечебницу, — сказал он наконец. — И в кухни. И в архив. Я отдам приказ.

— Приказ, — повторила я.

— Да.

— Рейнар, — сказала я. — Я приехала по королевскому приказу. Ты не можешь мне приказать войти в мой собственный дом.

— Это не твой дом, — сказал он.

Я промолчала. Он тоже.

Свечи на столе дрогнули. Камин в углу, который только что горел ровно, странно зашипел и погас. Не дымил, не трещал — просто погас, как будто кто-то задул его ладонью. Рейнар посмотрел на камин. Я тоже. Угли ещё тлели, но пламя не возвращалось.

Он нахмурился. Подошёл, подбросил полено, дунул. Огонь вернулся, но маленький, синий, как больной.

— Странно, — сказал он. — Дымоход проверим утром.

Я не сказала ничего. Я знала, что дымоход тут ни при чём. Дом меня узнал.

— Мне нужно видеть лечебницу, — сказала я. — И кухни. Сегодня.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня, — повторила я. — У меня в ящике отвар, который снимает лихорадку. У тебя в доме трое детей с температурой, я слышала, как кашляла девочка на кухне. Я войду в лечебницу сейчас, или я сяду у двери и буду ждать, пока кто-нибудь упадёт.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Бранн проводит тебя, — сказал он. — Элиса.

Он назвал меня по имени. Впервые за три года. Я не подала виду, что заметила. Я кивнула и вышла.

Лечебница была не в худшем состоянии, чем я ожидала. Она была хуже. Полки были пустые. Стены пахли сыростью и старым деревом. На главном столе лежали три склянки с чем-то мутным и инструкция, написанные рукой приглашённого мага, который, видимо, считал, что от зимней лихорадки помогает ромашка, настоянная на горячем вине. Я посмотрела на склянки, понюхала одну. Вино. Просто вино. Дорогое, хорошее, бесполезное.

Я поставила свой ящик на главный стол. Он занял его целиком. Я открыла, разложила травы по ячейкам, как привыкла. Потом подошла к двери и позвала кого-нибудь из слуг.

Пришла Мира. Моя бывшая ученица, теперь травница, бледная, в сером платье, слишком просторном, как будто она его сняла с чужого плеча. Она остановилась у порога, как будто боялась войти.

— Госпожа, — сказала она тихо.

— Мира, — сказала я. — У тебя девочка на кухне кашляет?

Она кивнула.

— С утра, — сказала она. — Маг сказал, что это простуда, и велел дать вина.

— Где она сейчас?

— Внизу, в кухне. Её мать с утра на ногах, некому сидеть.

Я сняла коробочку с отваром с полки.

— Я пойду с тобой, — сказала я. — Потом вернёмся сюда, и ты покажешь мне, что у тебя есть из трав.

Мира неуверенно посмотрела на дверь, как будто ждала, что оттуда сейчас войдёт Бранн с приказом не пускать меня на кухню. Никто не вошёл.

Кухня была жаркой, как печь, и пахла так, как должна пахнуть настоящая кухня: хлебом, дымом, мясом, чесноком. Я сразу почувствовала, как у меня отпустило грудь. Это был запах дома, который я помнила.

Девочку звали Тина. Ей было семь. Она сидела на лавке, завернутая в кухонное полотенце, и кашляла так, что у неё дрожали плечи. Мать — кухарка — стояла рядом и смотрела, как на работу, которую нельзя остановить.

Я подошла, села рядом, положила руку на лоб.

— Тина, — сказала я. — Ты меня знаешь?

Она мотнула головой.

— Я Элиса. Я лечила твоего брата, когда он упал с лестницы.

Она кивнула. Я помнила. Ему было четыре, он упал с чёрной лестницы, и я зашивала ему бровь, пока Рейнар стоял в дверях и делал вид, что ему всё равно.

Я налила из коробочки ложку отвара.

— Выпей, — сказала я. — Будет горько.

Она выпила, сморщилась, но выпила. Мать смотрела, не мигая. Я осталась рядом, держа руку на её запястье, считая пульс. Мне нужно было двадцать минут. Если за двадцать минут температура начнёт падать, значит, отвар работает.

Через пятнадцать минут девочка перестала дрожать. Через двадцать — уснула.

Кухарка тихо села рядом. У неё тряслись руки.

— Госпожа, — сказала она, — мы вас ждали.

— Я знаю, — сказала я. — Спасибо.

Она посмотрела на меня, как будто хотела сказать ещё что-то. Не сказала.

Я вернулась в лечебницу, разложила новые травы, проверила склянки мага. Три из них я сразу выбросила. Четвёртую оставила, она была с настоем коры ивы, его можно было использовать. Мира стояла рядом и смотрела, как я работаю, и я видела, как у неё дрожат пальцы. Она хотела помочь, но не знала, можно ли.