Александр Витальиев – Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода (страница 3)

Я тряхнула головой. Это были чужие воспоминания. У меня больше не было права на них. Теперь меня везли обратно, и на этот раз я не сниму обувь.

На привале возница развёл костёр, сварил кашу из мешка, молча протянул мне миску. Я ела, глядя на огонь. Каша была сварена на воде, без соли, и от неё пахло рожью и дымом. Я подумала, что надо бы попросить у него соли, но не попросила. Возница ел рядом, не глядя на меня. Он не разговаривал со мной с самого выезда, и я была ему за это благодарна. Молчание в дороге — это тоже деньги. За него не берут, и его не надо отрабатывать.

Потом он всё-таки сказал, не поднимая глаз:

— Говорят, в замке неладно.

Я промолчала. Молчание в таких случаях — лучший способ не дать чужому слуху повод.

— Говорят, проклятие, — добавил он тише. — Свечи гаснут, голоса слышно, камень трескается. Лорд Морр третью неделю не спит в собственном кабинете, ушёл в восточное крыло, там, где раньше комнаты прислуги были. Говорят, не может в собственном кресле сидеть.

Я подняла голову. Он смотрел в огонь и жевал, как будто ничего не сказал.

— Кто говорит? — спросила я.

— Люди говорят, — повторил он. — Дорога длинная, язык длинный.

Я опустила взгляд в миску. Каша остыла. Я подумала: «Вот зачем меня позвали». Не ради долга, не ради очага. Ради проклятия, которое жрёт камень и голоса, ради камина, который гаснет, ради кресла, в котором лорд не может усидеть. Ради этого меня вернули, как вещь, которая умеет разговаривать с камнем. Я почувствовала злость, потом усталость, потом что-то третье, чему я не знала названия. Не радость, нет. Скорее, ту самую тяжёлую ясность, какая бывает, когда тебе наконец говорят правду, пусть и через чужого возницу у чужого костра.

Я поставила миску на землю и полезла в свой дорожный мешок. Достала оттуда маленький свёрток, завёрнутый в чистую тряпицу, — кусок сушёной мяты, щепотка шалфея, обрезок восковой свечи. Возница посмотрел с любопытством, но не спросил. Я разломила свечу пополам, положила в угли, и через минуту от костра потянуло мятой и шалфеем. Это был старый способ. Моя мать так делала, когда я была маленькой и боялась темноты. Она говорила: «Запах — это память дома, и если ты его чувствуешь, значит, ты не одна». Я тогда не понимала, что она имеет в виду. Сейчас понимала.

Возница посмотрел на меня, потом на угли, потом снова на меня.

— Вы и правда ведьма, — сказал он не то с насмешкой, не то с уважением.

— Я целительница, — ответила я. — Ведьмы жгут, я лечу.

Он усмехнулся, но не стал спорить. Мы просидели у огня ещё с полчаса, и всё это время я не считала деньги. Я слушала, как трещит уголь, как где-то далеко в ущелье перекликаются птицы, и думала о том, что в замке меня не ждут. Ни меня, ни моего ящика, ни моего запаха мяты. Меня позвали, потому что больше некого. И это было самое честное, что мне сказали за два года.

Перед рассветом мы тронулись. Дорога пошла вверх, и скоро показались первые башни. Они торчали из тумана, как обломанные зубы, и я невольно сосчитала их: семь, как и раньше. Ни одна не упала. Это было странно, я думала, что после проклятия хотя бы одна да треснула. Но семь — это семь, и это значит, что камень ещё держит, и замок ещё стоит, и кто-то в нём ещё чинит, и кто-то в нём ещё считает.

Возница придержал лошадь у поворота, откуда открывался вид на долину. Замок лежал внизу, серый, мокрый от росы, с тонкими столбами дыма над кухонной башней. Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Это было непривычно. Когда я уезжала отсюда два года назад, я чувствовала всё сразу: облегчение, вину, злость, любовь, ненависть, стыд. Сейчас было пусто. Как будто камень узнал меня, а я его — нет.

— Мне за ворота или к чёрной калитке? — спросил возница.

— К воротам, — ответила я. — В приказе написано «вернуть в род», а не «вернуть в кухню». Пусть смотрят.

Он хмыкнул и тронул лошадь. Я прижала к себе ящик и стала считать. Двадцать четыре серебряных. Девятнадцать за лихорадки. Пять на Седь. Один — на соль, потому что без соли кашу есть невозможно. Повозка тряслась. Замок приближался. У меня за спиной была чистая мята в платке, впереди — чужие подписи и чужой камень. Я положила руку на крышку ящика и подумала: «Ну, здравствуй, дом. Я пришла не простить. Я пришла работать».

У ворот нас никто не встретил. Дождь, который начался ещё в ущелье, здесь превратился в мелкую ледяную крошку, и она секла лицо, пока я слезала с повозки. Возница снял мой мешок, поставил на мокрый камень, посмотрел на меня.

— Удачи, госпожа, — сказал он, и я не поняла, издевается он или нет. — Хорошей вам лихорадки.

Я не улыбнулась. Я подняла мешок, подхватила ящик и пошла к воротам. Каменные створки были чуть приоткрыты, ровно настолько, чтобы пройти одному человеку с поклажей, и я протиснулась в щель, задев плечом холодный камень. Камень был холодный. Я не стала думать, что это значит. У меня не было на это времени. У меня был ящик, мешок, двадцать четыре серебряных долга и обещание, которое я сама себе дала у чужого костра: «Я не снимаю обувь в этом доме, пока мне не скажут: “Элиса, оставайся”». Пока не сказали. И я шла.

Глава 3. Чужие покои

Подъехали к воротам, когда солнце уже садилось за башни и весь замок был в той медленной синеве, которая бывает только осенью. Подковы стучали по брусчатке, возница придержал лошадь, и я впервые за долгую дорогу подняла голову.

Замок стоял на месте. Ничего не изменилось: те же стены, та же черепица, та же узкая бойница над воротами, через которую в детстве подавали знак, если во дворе был чужой. Я сама когда-то смотрела в эту бойницу. Мне было шестнадцать, и я не знала ещё, что значит быть стёртой.

Возница спрыгнул, постучал. Я осталась сидеть. Не потому что устала — хотя устала, — а потому что хотела запомнить этот двор со стороны, до того, как войду в него по чужому праву. По приказу. По королевской печати, от которой пахло воском и холодным металлом.

Калитка открылась не сразу.

Вышел Бранн. Управляющий. Его я узнала бы и с закрытыми глазами: та же медленная походка, та же привычка держать руки за спиной, как будто он заранее извиняется за то, что сейчас скажет. Лицо у него тоже было то же — широкое, тёмное, с глубокой складкой между бровями. Только складка стала глубже.

Он остановился у моего окна. Не у двери — у окна, как к служанке.

— Госпожа Вейл, — сказал он. Не «леди Элиса». Не «моя госпожа». Просто по фамилии, как чужой. — Добрались.

Я кивнула. Вышла сама, не дожидаясь помощи. Мой лечебный ящик я прижала к груди обеими руками — он был единственной моей вещью, которую я не отдала при разводе. В нём были травы, ножи, моток чистой шерсти и маленькая жестяная коробочка с тем самым отваром, которым я снимала лихорадку у детей. Я знала, что в замке ничего этого не осталось.

— Лорд ждёт вас в кабинете, — добавил Бранн, не поднимая глаз. — Но сначала я провожу вас в покои.

— В какие?

Он помолчал. Я видела, как у него дёрнулась щека.

— В гостевые, госпожа. Западная башня, второй ярус.

Я знала эти покои. Три года назад я отдавала их дальней родственнице Рейнара, которая приезжала на свадьбу его племянника. Тогда я сама стелила ей постель и приносила горячий отвар с мёдом, потому что та боялась холодного камня. Теперь эти покои были моими. По приказу короны.

— Хорошо, — сказала я. — Идём.

Мы пошли не через главный двор, как ходили слуги, и не через парадный подъезд, как ходили гости. Бранн повёл меня длинной галереей, где пахло сырой шерстью и старой известью. Это был обходной путь. Так водили тех, кого в дом не хотели, но не могли не пустить.

Я не спросила почему. Я уже знала почему. Инара Айрвен ещё не приехала, но её уже ждали. Для неё держали чистое крыло, парадные комнаты, цветы, которые срезали утром. Для меня — гостевую башню с узкой кроватью и видом на конюшни.

У двери Бранн остановился.

— Ключ у меня, — сказал он, — но если вам что-то понадобится, пришлите кого-нибудь из слуг. Я распоряжусь, чтобы к вам подошли.

— Бранн, — сказала я. — Мои вещи. Те, что остались в доме. Где они?

Он снова помолчал. Потом тихо, чтобы не слышали в коридоре:

— В кладовой под лестницей. Я приказал их не выносить.

Я кивнула. Он открыл дверь и отошёл в сторону, не входя внутрь, как будто чужая комната могла его укусить.

Комната была вылизана. Каменный пол вымыт так, что блестел, как мокрый лёд. На столе — кувшин с водой и два стакана. На кровати — свежее бельё, холодное, пахнущее лавандой, которую я никогда не любила. На стене — голый крючок, на котором висела чужая куртка, забытая кем-то из прошлых гостей. У окна — маленький стул, слишком низкий, чтобы за ним было удобно писать.

Я поставила свой ящик на стол. Он занял половину столешницы. Я проверила застёжки, пересчитала мысленно травы — ромашка, шалфей, кора ивы, сушёная малина, мята, зверобой. На месте. Коробочка с отваром тоже. Я всегда проверяла. Это был мой ритуал.

Потом я открыла дверь в боковую комнату — она была заперта. Я подёргала. Заперто.

— Бранн, — позвала я в коридор. — Там ещё одна дверь.

Он появился почти сразу. Лицо у него стало совсем тёмным.

— Эта комната заперта по приказу лорда, — сказал он. — Там хранятся старые вещи.

— Чьи?

Он не ответил. Я поняла. Там были мои вещи. Мои книги, мои зимние платья, мой маленький гобелен с лисой, которого я вышивала три зимы, мой чайник, мой свёрток с лечебными записями. Всё, что я оставила, когда уходила. Всё, что нельзя было выбросить, но нельзя было и оставить в комнате, где ночует новая невеста.