Александр Витальиев – Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода (страница 1)

Александр Витальиев

Развод с драконом. Хозяйка, которую стерли из рода

Глава 1. Приказ с печатью

Грязь на моих сапогах засохла ещё на подъезде к постоялому двору, и я знала, что к утру потрескается кожа, если не смазать. Это была первая мысль, когда за мной закрылась дверь: не о том, что я уезжаю, не о том, что меня вернули, — о сапогах. Потом о мыле, которое лежало в узелке на самом дне, под сменой белья, под платком, под тем, что я брала с собой, когда уходила из замка два года назад. Я тогда тоже думала о вещах, а не о себе. Удобнее.

За столом сидел человек, которого я раньше видела только в чужом окне. Не в замке, нет. В городской канцелярии, куда меня вызывали на подпись о разводе, и он стоял в углу, у печати, и не смотрел на меня, потому что смотреть на таких, как я, ему не полагалось. Королевский посланник. Не сам король, разумеется. Его голос, его воск, его молчание.

Он ждал. Я повесила узелок на гвоздь у двери, стянула сапоги и поставила их к печке — носком к теплу, чтобы кожа не сжалась, — и только тогда подошла к столу. Он смотрел на мои босые ноги, на заштопанный чулок, на серое платье, которое я ношу вторую зиму, и лицо у него было то самое, какое бывает у людей, привыкших вручать печати: ничего. Гладкая, отполированная вежливость.

— Элиса Вейл, — сказал он, не спрашивая. Констатация. Я кивнула, не поправляя, что Вейл — это теперь моё собственное, а не его. — Вам надлежит явиться в род Черного Крыла для исполнения долга очага.

Я опустилась на лавку напротив. Стол между нами был узкий, сосновый, с кольцом от кружки, которое кто-то залил воском и забыл стереть. На столе лежал пакет. Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

— Прочтите, — сказал он.

Я не хотела его читать. Я знала, что там. Короткая фраза о том, что меня возвращают, как вещь возвращают на склад: не потому, что скучали, а потому, что без меня не работает. Я всё равно протянула руку. Воск был тёмно-синий, почти чёрный, с оттиском короны и трёх маленьких зверей по кругу. Я провела пальцем по краю. Холодный. На ощупь — жирный, как застывшее сало.

— “Вернуть в род Черного Крыла для исполнения долга очага”, — прочла я вслух, чтобы он видел, что я умею. — Слово в слово.

— Разумеется, — сказал он. — Завтра на рассвете выезд. Я пришлю повозку.

— Подождите, — сказала я. Он не ждал, но остановился, потому что я ещё не убрала руку от печати. — Здесь не написано “просим”. Здесь не написано “приглашаем”. Здесь написано “вернуть”.

Он моргнул. Один раз. Потом сложил руки на столе, поверх перчаток.

— Это и есть приглашение, госпожа Вейл. Формулировка утверждена королевской канцелярией.

— Госпожа, — повторила я, и сама удивилась, как сухо это прозвучало. — Два года назад меня вычеркнули из брачного договора. Слово “жена” стёрли в камне, а теперь — госпожа.

Он не ответил. Он ждал, когда я уберу руку от печати. Я убрала. Пакет остался лежать на столе. Я не свернула его обратно, и он это заметил, и я это заметила, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— Мне нужно собраться, — сказала я. — И мне нужна бумага, что я не еду по своей воле.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который просит у дороги разрешения идти.

— Это не требуется.

— Я всё равно напишу.

— Как угодно, — сказал он и встал. Сапоги у него были хорошие, казённые, без трещин. У двери он остановился. — Элиса, — сказал он, и я поняла, что он впервые назвал меня по имени, потому что в канцелярии он не называл, и теперь я узнала, что он умеет. — В замке вас ждут. Не все, но ждут.

Дверь закрылась. Я постояла у стола, глядя на пакет. Потом взяла его, поднесла к печке, но не сожгла. Положила в узелок. Если меня вернут, я поеду с этой бумагой. Она мне ещё понадобится.

Я зажгла огарок свечи, достала из-под стола чистый лист — у меня был один, я берегла его для счетов, — и написала сверху: "Я, Элиса Вейл, выезжаю в замок Черного Крыла не по своей воле, а по королевскому приказу". Подпись, дата. Спрятала лист к остальным бумагам. Подумала и дописала внизу, мелко: "Сапоги смазать, мыло взять, ученическую книгу Миры не забыть". Это тоже было нужно. Без этого я бы не доехала.

Когда рассвет начал сочиться сквозь щели ставень, я уже стояла у окна, одетая, с узелком в руке. Узелок был тяжелее, чем я рассчитывала. В нём лежало мыло, смена белья, мой лечебный ящик, та самая королевская бумага, моя собственная записка, моток ниток, ножницы, сушёные травы в полотняном мешочке, и на самом дне — свёрнутый платок, которым я в последний раз обтирала лицо в замке, когда уходила. Я не помнила, зачем его взяла тогда. Помнила только, что не выбросила.

Повозка оказалась простой, с откидным верхом и мокрым от росы сиденьем. Возница был из тех, кого нанимают на один раз: чужой, неразговорчивый, в чужой куртке. Он помог мне забраться, закинул узелок в задок и тронул лошадь, не оглядываясь. Я подоткнула юбку под себя, чтобы не секло грязью, и поехала.

Дорога шла через болотистый лес, и к полудню мы проехали только половину. Возница остановился у ручья напоить лошадь. Я сошла, размяла ноги, присела на мшистый камень. В кармане у меня лежал карандаш и клочок бумаги, и я машинально начала считать.

Два года аренды комнаты в городе. Сорок два серебряных. Лечебные травы, которые я покупала у старой Марты по сниженной цене, потому что помогала ей с поясницей. Двенадцать серебряных. Еда. Дрова. Мыло. Починка единственного зимнего платья, которое я купила на ярмарке в первый же месяц после развода, потому что в прежнем меня вычеркнули вместе с правом носить цвет рода. Восемь серебряных. Лечебный ящик я собрала сама, из старых коробок и купленных по дешёвке склянок. Это в счёт не шло. Это была моя работа, а работа — это не расход.

Семьдесят два серебряных — это всё, что у меня было на сегодня. Я убрала карандаш. Возница, не глядя на меня, сказал:

— Долго ехать ещё. Лошадь устала.

Я промолчала. Он добавил, помолчав:

— Жена лорда, опять.

Это не было вопросом. Это было подтверждением, что он знал, кто я, и знал, зачем меня везут, и ему от этого было всё равно, просто он подумал вслух, потому что мы ехали уже долго, а разговор не клеился. Я отвернулась к лесу. Где-то в чаще прокричала птица, и крик был такой резкий, что у меня защипало в горле. Я не плакала, когда читала приказ. Не плакала, когда собирала узелок. Не плакала, когда ехала по грязи, считая чужие деньги. Заплакала в рукав, сидя на мшистом камне у ручья, от того, что незнакомый человек назвал меня так, как не имел права.

Жена лорда. Опять. Словно “опять” — это про меня, а не про его собственное неудобство от того, что он везёт чужую женщину в чужой дом.

Я вытерла лицо краем платка, тем самым, с самого дна узелка, и удивилась, что он пахнет не мной, а старой сушёной мятой, которую я клала в бельё ещё в замке. От него пахло домом, в котором меня уже не было.

Когда мы подъехали к воротам, солнце уже садилось. Замок стоял на холме, чёрный, с башней, в которой раньше жил фамильный архив, и с тремя дымоходами, из которых шёл дым только из одного. Это я заметила первым. Один дымоход. Значит, кухня топится, а лечебница и жилые покои — нет. Это было непорядок. Я отметила это про себя, как отмечала счета: автоматически, чтобы не думать о воротах.

Ворота были открыты. Возница остановился, не доезжая до моста. Дальше он не пошёл.

— Дальше сами, — сказал он. — Мне не положено.

Я взяла узелок, подобрала юбку и пошла по камню, чувствуя, как под подошвами стучит древняя кладка. Мост был узкий, без перил, с водой внизу — не глубокой, но чёрной. Я перешла, не оглядываясь. За мостом стоял человек в тёмной одежде, с ключами на поясе. Управляющий. Бранн. Я узнала его по походке: он всегда ходил так, будто считал шаги. Мы не были друзьями, но мы работали вместе, когда я ещё вела хозяйство, и я знала, что он помнит, как я раскладывала счета на его столе.

— Элиса, — сказал он. Не госпожа. Не бывшая. Просто имя. — Гостевая комната готова.

Я остановилась.

— Бранн, — сказала я. — В лечебнице дети. В кухне дым только из одного котла. Гостевая — это не первое, что нужно.

Он не ответил. У него в лице было то самое, что бывает у людей, получивших приказ: ни своего согласия, ни своего отказа. Он ждал, что я пойду за ним. Я пошла, но не сразу, а сначала поставила узелок на камень у входа, чтобы размять плечо, и только потом шагнула внутрь.

Гостевая комната была в восточном крыле, окнами во двор. Я знала, где она: на втором этаже, рядом с бельевой. В ней никто не жил, потому что в замке не бывало гостей, которых селили бы отдельно от хозяев. Раньше там держали старые подсвечники, которые я собиралась чинить, но не успела. Теперь подсвечников не было. Была кровать, стол, стул, таз для умывания, зеркало в тёмной раме. На столе стояла свеча — новая, толстая, видно, купленная специально. Я подошла к ней и проверила пальцем: воск мягкий, ни разу не зажигали. Поставила на место.

Бранн стоял в дверях, не заходя. Он ждал, когда я скажу, что мне ещё что-нибудь нужно, и я знала, что не скажу, потому что просить его было бы всё равно что просить стену.

— Кровать чистая? — спросила я.

— Стелили сегодня.

— Бельё чьё?

Он помолчал.

— Общее.

Я кивнула. Общее — это значит, не моё. В замке было принято, что у каждой женщины рода было своё бельё, с меткой, с вышивкой, с её вензелем. Моё сожгли. Я это знала, потому что знала, как в замке поступают с вещами стёртых жён: не выбрасывают, а сжигают, чтобы имя не вернулось через ткань. Спасибо, что не сожгли узелок, который я унесла с собой. Хотя, скорее всего, об узелке просто забыли.