Александр Витальиев – Развод с драконом. Долг очага, который не отдают (страница 5)

— Госпожа, — сказали сзади.

Я обернулась. У двери стоял поварёнок, тот самый, которому я вчера перевязывала руку, и рука его была замотана чисто, и он смотрел на меня, и в руках у него была миска с нарезанным луком, и лук пах так, что у меня защипало в глазах.

— Госпожа, — повторил он, — ключница сказала, чтобы вы не ходили к скотнику сами. Сказала, чтобы взяли кого-нибудь с собой. — Он помолчал, и глаза у него были честные, и я поняла, что ключница не говорила ничего подобного. — Я пойду, — сказал он. — Если позволите.

Я смотрела на него. Мне было тридцать четыре года, и я стояла на кухне, где меня вычеркнули, и поварёнок с обожжённой рукой предлагал мне пойти со мной к скотине, и котёл у меня за спиной давал чистую воду, и монета в кармане была тёплая, и в дверях, за спиной поварёнка, мелькнул и пропал чёрный рукав, и я не обернулась, потому что мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это был.

— Иди, — сказала я поварёнку. — Только лук сначала доложи.

Он кивнул и пошёл к столу, и миска в его руках не звякнула, и я слышала, как он дышит, ровно и спокойно, и это дыхание стоило больше, чем все слова, которые мне сегодня скажут, и я знала, что мне их скажут много, и не все они будут лёгкими, и лук в миске будет горьким, и фурункул у скотины будет гнойным, и где-то в замке совет уже собирается, и где-то в замке Инара Айрвен пьёт утренний отвар и улыбается, и где-то в замке Рейнар стоит у окна и не знает, что делать с руками.

Я вытерла ладонь о фартук, и фартук был мокрый, и ткань была тёплая, и я пошла к двери, и поварёнок пошёл за мной, и котёл за моей спиной дал чистый пар, и каменные плиты под ногами были тёплые, и в кармане у меня лежала чужая монета с моей буквой, и я знала, что сегодня вечером она ляжет на каменную книгу рядом с моей подписью, которую я ещё не поставила, но которую поставлю, и что после этого камень под ногами станет ещё теплее, и что после этого совета ждёт сюрприз, которого они не ждут.

Тише, чем печать сургуча. Тише, чем скрип пера. Тихо, как будто она пробовала это имя на вкус, прежде чем отдать. И я стояла, и у меня в горле стало тесно, и я не знала, что сказать, и руки мои пахли мокрой тканью и горьким соком, и я стояла, и камень под ногами стал теплеть, и я не сразу поняла, что это камень, а не я.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула. Положила тетрадь на полку рядом с моим ключом, рядом с чужой рубашкой, рядом с засохшей кровью, которую я больше не прятала. И ушла. И шаги её были лёгкие, и дверь за ней закрылась тихо, и я осталась одна, и камень под ногами был тёплый, и я знала, что завтра утром в тетради появится ещё одна строка, и на этот раз рядом с точкой будет стоять моё имя, написанное её рукой, и совет с этим ничего не сможет сделать, потому что тетрадь уже не его.

Глава 3. Счета и чернила

Утро началось с того, что котёл вскипел раньше, чем я успела подбросить полено. Я только подняла крышку, а вода уже стояла белая, ровная, как отмеренная по линейке. Поварёнок Март оглянулся на меня через плечо, я оглянулась на плиту, и мы оба сделали вид, что так и должно быть. Потом я услышала шаги в коридоре — тяжёлые, ровные, с тем коротким сбоем на третьей ступени, который я узнала бы и в чужом доме.

Рейнар вошёл в кухню с папкой в руке. Не с той папкой, что носит казначей, — кожаная, чёрная, без герба, личная. Он положил её на край стола, не на середину, чтобы я могла видеть, но не дотянуться случайно, и это было так по-ренаровски, что у меня дёрнулось в уголке рта.

— Поздно ужинала, — сказала я, не поднимая головы от котла.

Он не ответил. Я услышала, как щёлкнула медная пряжка, как он вытащил лист, как положил его рядом с моей чашкой. Лист был тёплый, я почувствовала это кончиками пальцев, ещё не дотронувшись. Драконья кровь греет бумагу, когда человек злится, а Рейнар злился, иначе бы не пришёл ко мне в кухню до рассвета.

Я всё-таки посмотрела. Счёт. Новый. За три месяца, что меня не было в замке, расходы на кухни выросли вдвое, на лечебницу — втрое, и каждая строка была аккуратно подведена к одной итоговой цифре. Цифра была круглая, ровная, как по лекалу.

— Это не расходы, — сказала я. — Это сказка для совета.

— Это отчёт, — ответил он. — Мой управляющий считает, что прежнюю смету надо закрыть и открыть новую. На твоё имя.

Я опустила крышку котла. Медленно, потому что иначе стукнул бы чугун, а чугун тут всё ещё помнил мои руки, и мне не хотелось, чтобы он запомнил, как у меня трясутся пальцы.

— На моё имя, — повторила я. — То есть если совет решит, что я здесь лишняя, долг спишут на меня.

Он молчал. Я видела, как он сжал челюсть, и видела, как на скуле у него дёрнулась жилка, и знала, что он не умеет просить, даже когда очень хочет.

— Ты не лишняя, — сказал он наконец.

— Я слышу другое. Ты говоришь «на твоё имя» так, будто предлагаешь мне подарок.

— Я предлагаю тебе… — он запнулся, и я вдруг поняла, что он собирался сказать «помощь», а слово застряло, потому что для него попросить о помощи — это то же самое, что вынуть клинок из раны и показать, что рана была. — Я предлагаю тебе место в счётной книге рода. Открытое. С печатью.

— С какой печатью?

— С моей.

Я посмотрела на папку. Потом на его руку, лежавшую на столе. Чернила на пальцах. Свежие, ещё не высохли, и он их не вытирал, и я не знала, забыл ли он или оставил специально, чтобы я увидела. С Рейнаром всегда — не знаешь.

— Если я подпишу, — сказала я, — совет решит, что ты меня купил.

— Совет решит то, что совету решать.

— А ты?

Он поднял на меня глаза. Серые, как камень под дождём, и я подумала, что за эти три года он стал старше на все десять, которые мы не виделись, и что шрам у него на виске, тот, которого я не помню, — это шрам от собственной глупости, иначе бы он его не прятал за чёлкой.

— Я решу, что дом будет жить, — сказал он тихо.

Я поставила кружку. Пальцы у меня были горячие от котла, а его — холодные, и я это увидела, и он увидел, что я увидела, и камин за его спиной вдруг треснул коротко, ровно на один удар сердца.

— Тогда подпиши сам, — сказала я. — При мне. Не через папку, не через управляющего. Ты.

Он не пошевелился. Потом взял перо, обмакнул в чернила, и перо пошло к бумаге, и я смотрела, как он подписывает — «Рейнар Морр, лорд Чёрного Крыла» — и как чернила ложатся неровно, потому что руки у него не дрожат, но замирают на середине, и я знала эту его заминку, и знала, что он сейчас подписывает не счёт.

Камин треснул ещё раз. Я отвернулась к котлу и сняла крышку, и пар обжёг мне лицо, и я подумала, что если он сейчас скажет хоть слово про то, что я должна остаться, я вылью ему этот кипяток на сапог, и пусть тогда объясняет совету, почему.

Он не сказал.

Он убрал папку, кивнул и пошёл к двери, и на пороге остановился.

— Сегодня к вечеру пришлю ключ от кладовой, — сказал он, не оборачиваясь.

— Пришли, — ответила я.

Дверь закрылась. Я досчитала до десяти, потом подошла к столу и дотронулась до подписи. Чернила уже подсохли, но под подушечкой пальца я почувствовала, что бумага всё ещё тёплая. Я постояла так, глядя в окно, где Март уже нёс воду в чане, и поймала себя на том, что прижимаю палец к его подписи, как будто это что-то значит. Это ничего не значило. Ничего.

Ключ от кладовой принесли не к вечеру. Его принесла сама ключница, и принесла его в левой руке, как будто это была ложка, а не право решать, где теперь будут стоять мои горшки с травами.

Я как раз разбирала сушёный лопух, когда услышала шаги. Не тяжёлые, не лордские — мягкие, с пришарком на левой пятке, который я помнила по прежней жизни. Ключница звали Орной, и она работала в замке ещё до того, как я впервые переступила порог, и мы с ней никогда не были подругами, но у нас был уговор: она никогда не совала нос в мои счета, а я никогда не пересчитывала её ключи.

— Госпожа, — сказала она, и голос у неё был ровный, но я услышала, как он сел на последнем слове, и поняла, что она тоже не знает, как теперь меня звать.

— Положи на стол, — сказала я. — И не зови меня госпожой. Я работница.

Она положила ключ на стол, но не на край, как кладут чужое, а ближе к моему локтю, как кладут своё, и я это увидела, и она увидела, что я увидела, и каменная плита под моими босыми ногами стала на полградуса теплее. Орна отвела глаза.

— Лорд сказал, чтобы вы взяли под расписку, — добавила она тихо. — И ещё он сказал, чтобы вы сегодня же спустились в подвал и пересчитали муку. Ту, что вчера привезли. Казначей врёт, что её было двенадцать мешков.

— А сколько было? — спросила я, не поднимая головы от лопуха.

— Девять, — сказала она. — Я мешки вносила.

Я отложила корень и посмотрела на неё. Она стояла у двери, уже повёрнутая к выходу, и её правая рука лежала на ручке так, как будто она держала её уже давно и ждала только моего кивка.

— Подожди, — сказала я. — Где расписка?

Она достала из кармана передника сложенный вчетверо лист. Я развернула его на столе, поверх сушёного лопуха, и прочитала. «Принято от ключницы Орны, замковый ключ нижней кладовой, под расписку». И ниже — пустая строка для моего имени. Не «Элиса Вейл, работница». Не «госпожа». Просто пустая строка.

Я взяла перо. Оно было толстое, кухонное, не канцелярское, и я поняла, что Орна взяла его сама, а не из ящика в кабинете, и что это тоже было что-то вроде ответа на мой вчерашний кивок. Я расписалась. Поставила точку. Подвинула лист обратно.