Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 9)

— Травы у вас есть? Какие?

— Мелисса осталась с лета. Кора дуба, чага. Остальное забрали люди дознавателя.

Я кивнула.

— Значит, мне нужна кипяченая вода, чистая пенька, мед и соль. Мед есть?

— Немного. Для господ.

— Теперь для мальчика. Господа подождут.

Она чуть двинула бровью и не ответила. Я повернулась к сушилке, подняла перекладину, вытащила из кармана моток проволоки, которую всегда ношу с собой, и примотала ее к стене. Сушилка встала ровно. Мейра смотрела на мои руки, и я впервые увидела в ее взгляде не подозрение, а усталое уважение. Не ко мне как к женщине, а ко мне как к работнику. Этого мне было достаточно.

Я разложила бинты на сушилке, подписала углем на доске три зелья: для жара, для раны, от кашля. Мейра подала мне мел, я черкнула рядом с каждым названием пропорцию воды и травы.

— Где он спит? — спросила я про мальчика.

— В кухне, на лавке. Другого места нет, его не пускают к слугам.

— Почему?

— Он не наш. Подменный.

Я не стала спрашивать, чей. У подменных слуг в этом городе всегда одна история. Их берут в чужой дом вместо сына или брата, которого забрала корона, и держат как залог. Если настоящий вернется, его отдают назад. Если не вернется, подменный остается рабом на всю жизнь. Мой учитель, старый палач, сам когда-то был таким.

Я вышла из лечебницы и пошла обратно через кухню. Мальчик сидел на том же месте, босой, в мокрой от пота рубашке. Жар поднялся еще выше. Я подошла, села перед ним на корточки, положила ладонь ему на лоб и сказала негромко:

— Сейчас принесу лекарство. Ты потерпишь.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название. Узнавание. Будто он ждал кого-то, кто сядет перед ним на корточки, и наконец дождался. Я выпрямилась и пошла к плите.

Каэл стоял у стены, и я впервые увидела его лицо без маски. Не лорда, не стража. Просто мужчину, у которого в собственном доме умирает ребенок, а он не знает, что с этим делать. На скуле ходил желвак, руки висели вдоль тела так, будто он не знал, куда их деть.

— Ты не знал, — тихо спросила я.

Он не ответил. Я прошла мимо него к плите, сняла с крюка кувшин и налила в глиняную миску. Руки не дрожали. Это хорошо: они не должны дрожать при виде раны. Они не должны дрожать и при виде его лица.

Я поставила миску на стол, помешала. Вода пошла паром, я кинула туда кору, сухую мелиссу и щепотку соли. Запах поднялся сразу, острый, живой. Мальчик у стены чуть приподнял голову и потянул носом. Каэл тоже.

— Что это? — спросил он.

— Лекарство. Ты у себя в доме не отличаешь запах мелиссы от чаги.

Он стиснул челюсть.

Я разлила отвар в две миски: маленькую мальчику, побольше себе. Подула, поднесла к его губам. Он пил осторожно, маленькими глотками, и я видела, как у него дрогнули ресницы от горечи. Выпил все. Я вытерла ему рот краем чужого подола.

— Спи. Я приду через час, посмотрю рану.

Он послушно положил голову на лавку. Я выпрямилась и в этот момент почувствовала чужое тепло у плеча. Каэл стоял почти вплотную, ближе, чем было нужно, чтобы взять миску с отваром. Я не отступила. Он тоже. Между нами осталось расстояние ладони, и в этом расстоянии стоял пар от его дыхания, смешанный с запахом лаванды.

— Ты умеешь врачевать, — сказал он тихо.

— Я умею перевязывать. Врачевать меня не учили. Перевязывать научил учитель.

Он смотрел на мои руки, и я знала, что он видит. Мозоли от ножа, след от ножен на бедре, коротко стриженные ногти. Руки женщины, которая каждый день держит чужую шею под лезвием и каждый вечер моет бинты.

— Кто тебя учил? — спросил он, и в его голосе впервые за день появилась трещина.

— Мой учитель. Его звали Роэн. Он умер.

Это было правдой, и браслет впервые за день не обжег меня холодом. Я отвернулась, потому что не могла смотреть ему в лицо, когда он спрашивает про мое прошлое, а я обязана врать обо всем остальном. Каэл стоял у меня за спиной, и я чувствовала его дыхание у затылка, тихое и ровное, как у человека, который учится не прикасаться.

Я вернулась в лечебницу за мешком и закрыла за собой дверь на засов, потому что здесь не запирали. Через час я шла к мальчику.

— Я его знаю, — ответил он мне в коридоре. — Тиен. Мой брат.

— Ему шесть. Ему нужен чистый дом, а не лорд у порога.

— Это его дом. Я не могу запретить ему быть в собственной кухне.

— Я тоже не могу. Поэтому предлагаю лечебницу. Там тепло, там сушилка, там не воняет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него двигаются мышцы вокруг рта, будто он пробует слова и выплевывает.

— Ты ушла из моего дома шесть лет назад, а теперь ты здесь стоишь и говоришь мне, где будет спать мой брат.

— Я не ушла. Ты меня выставил.

Он дернулся, как от удара. Браслет на моем запястье снова обжег холодом. Я засунула руки за спину и сделала шаг к окну.

— Мейра, — сказала я, не оборачиваясь. — Разбуди меня в третью стражу. Если мальчик проснется раньше, дай ему воды и ничего больше.

Он молчал. Я слышала, как он медленно вдыхает, будто собирается что-то сказать, и так же медленно выдыхает, передумав.

Я подняла мешок и пошла в лечебницу, потому что руки у меня сейчас просили двух вещей сразу, и обе были невозможные.

За мной по коридору тянулся запах меда, крови и его лаванды, и я знала, что утром кто-то из нас троих пожалеет о том, что эта ночь была слишком короткой.

В лечебнице я опустилась на колени перед лавкой, на которую Мейра перенесла мальчика. Жар спал, дыхание стало ровнее, но кожа под моими пальцами оставалась горячей. Я отогнула край его рубашки. Рана на боку была грязная, рваная, края опухли и потемнели. Запах стоял сладковатый, дурной.

— Нужен нож, — сказала я, не оборачиваясь. — Чистый, прокаленный.

— Мейра, — услышала я его голос за спиной. — Принеси.

Мейра не двинулась. Я выждала три удара сердца, встала сама. На плите у стены стоял чугунок с кипятком, в нем уже стерилизовались щипцы для ран, которые я сама туда положила. Я достала их, вытерла чистой тряпицей и вернулась к мальчику.

— Держи его. За плечи. Чтоб не дернулся.

Каэл шагнул к лавке, опустился на колено и взял брата за плечи осторожно, как берут чашку с ядом. Мальчик приоткрыл глаза и узнал его. Я увидела, как у Каэла сжалось горло. Он не плакал. Драконы, видимо, разучились.

Я работала быстро. Срезала старую повязку, оттянула корку, промокнула рану чистой тряпкой, смоченной в отваре коры с солью. Мальчик зашипел сквозь зубы и вцепился Каэлу в рукав. Я не дала себе думать, чей это рукав и как давно я к нему не прикасалась. Мед на дно раны, поверх чистая пенька, сверху полоса ткани. Узел. Проверила, не давит ли.

— До утра не мочить, — сказала я. — Завтра посмотрю снова. Если жар вернется, разбудите.

Каэл поднялся с колена, посмотрел на меня сверху. Серые глаза с темным ободком вокруг зрачка, того же оттенка, что у мальчика. У его матери, вспомнила я, и отогнала мысль, потому что она не имела права жить в моей голове.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Оплата в конце месяца.

— Ты кто, Ясна? Я тебя не узнаю в этом платье.

Я выдержала его взгляд и ответила правдой, потому что она в этом случае была самой безопасной ложью:

— Я палачиха городской управы. Пришла по приказу суда.

Он чуть двинул бровью.

— Зачем палачихе платье невесты?

Я подняла руку и показала браслет. Холодный металл тускло блестел в полутьме лечебницы.

— Потому что храм продал мне вход в твой дом дороже, чем я думала.

Он смотрел на браслет долго, секунд пять. У него побелели костяшки пальцев. Потом перевел взгляд на мое лицо, на мои руки, на поясную сумку у меня на бедре. Сумка была плоская, и в ней лежал свернутый лист с королевской печатью, который он еще не нашел.

— Что в сумке?