Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 10)

— Инструменты. Не трогай.

Он не двинулся. Мейра за моей спиной перестала дышать. Мальчик на лавке повернул голову и посмотрел на меня так, как смотрят дети, которые уже поняли, что взрослые врут.

Я наклонилась к нему, подоткнула край рубашки и сказала тихо:

— Спи, Тиен. Я рядом.

Он закрыл глаза. Я выпрямилась и вышла из лечебницы, потому что больше не могла стоять в одной комнате с браслетом, который считал каждое мое слово, с мужчиной, который меня не узнал, и с ребенком, который уже понял лишнее.

Глава 5. Грязная лечебница

Я несла саквояж по коридору нижнего этажа, и запах ударил раньше, чем я успела найти нужную дверь. Гнилые бинты, прокисшая трава, пот, под которым давно не мыли кожу. Кто-то из Ирренов когда-то держал здесь порядок - об этом говорили медные крюки для ламп на стене, ровно вбитые, и каменный желоб стока, протертый добела. Сейчас желоб зарос бурым, а на крюках болтались обгоревшие фитили.

Дверь в лечебницу была приоткрыта. Я толкнула ее плечом, вошла и остановилась. Длинный стол под окном завален мятой тканью, на полке - три банки, все с трещинами, одна без крышки. Сушилка для трав, та самая, про которую я слышала в суде как про сломанную, стояла на боку, ножка подпилена, перекладины пустые. Под столом валялись окровавленные бинты - не стираные, брошенные. На матрасе у стены лежал мальчик лет десяти, чужой, не Иррен по скулам, с лихорадочным блеском в глазах, и смотрел на меня так, будто я пришла его добить.

Я сняла саквояж, поставила у двери и присела перед ним на корточки, не делая резких движений. Левый локоть у него был перетянут грязной тряпкой, под которой набухло темное. Я спросила тихо, как спрашивают больных, которые привыкли, что их трогают грубо:

- Как тебя зовут?

- Рен.

- Рен, я палач. Но сейчас я хочу посмотреть твой локоть. Можешь поднять руку?

Он посмотрел на мою бляху на поясе, потом на руки, и что-то в лице у него дрогнуло, но не страх. Скорее узнавание. Он медленно поднял руку.

Я размотала тряпку. Под ней рана была рваная, уже опухшая, края горячие. Если бы я пришла в темницу к младшему Иррену сразу, этот мальчик к утру остался бы без руки, и я это понимала. Я достала из саквояжа чистый бинт, ножницы, банку с мазью из девясила и меда. Руки у меня не дрожали - они не дрожали никогда, - но внутри что-то подобралось, потому что я знала, зачем пришла в этот дом, и сейчас делала другое.

- Будет жечь, - сказала я, не извиняясь. - Терпи.

Рен не заплакал, только стиснул зубы, когда я сняла повязку до конца и промыла рану. Я работала быстро, как на площади перед казнью, когда надо перевязать сменщика и идти дальше. Мазь легла на края, бинт пошел ровно, я закрепила его, прижала ладонью.

- Где здесь кипяток?

- В кухне, - сказал он. - Мейра не пускает.

- Мейра пустит. Скажи ей, что я здесь.

Он попытался встать, я качнула головой и сама пошла к двери, потому что ждать было нельзя. У порога я остановилась, потому что услышала шаги за спиной - тяжелые, знакомые по голосу в воротах. Каэл вошел в лечебницу так, будто имел право входить куда угодно в собственном доме, и на одну секунду я подумала, что он сейчас скажет мне, куда мне идти и кого трогать.

Он посмотрел на перевязанную руку Рена, потом на меня.

- Ты не невеста, - сказал он. Не вопрос, утверждение. - Ты палач.

Я выпрямилась, не отводя глаз. Браслет на моем запястье дернул холодом вверх по руке - не потому что я соврала, а потому что я не сказала правды. В лечебнице пахло девясилом, и я знала, что должна сейчас выбирать между его взглядом и этим мальчиком.

- Я невеста, - ответила я ровно. - По записи храма. И я только что спасла твоему слуге руку.

Каэл смотрел на меня, и я видела, как в нем ломается что-то, что он привык считать опорой. Он был бледен, и я впервые за шесть лет видела его таким - не лордом у алтаря, а мужчиной в осажденном доме, который не знает, как со мной говорить.

- Закончи здесь, - сказал он наконец. - Потом я пришлю к тебе Мейру.

Он ушел. Я слышала его шаги по коридору, потом тишина, и я снова повернулась к Рену. На столе ждала грязная работа: сортировать банки, выносить бинты, чинить сушилку, учить мальчика мерить температуру и не бояться меня. Руки у меня уже пахли девясилом, а не железом, и я подумала, что, может быть, ради этого сюда и стоило прийти.

Я сняла с полки банку без крышки, понюхала. Внутри пахло старой ромашкой и плесенью - травник не закрыл как следует, и теперь половина содержимого годилась только в костер. Я поставила банку на стол, достала нож, срезала верхний слой, выскребла ложкой до чистого стекла. Рен сидел на матрасе и смотрел, как я работаю, и я чувствовала этот взгляд кожей между лопаток.

- У тебя в кухне есть чистая вода?

- В бочке. Мейра носит сама.

- Мне нужен кипяток и чистая тряпка. Не бинт, просто тряпка. Хоть старая рубаха.

Он встал, покачнулся от слабости, и я поймала его за здоровое плечо, усадила обратно.

- Сиди. Я сама найду.

Я вышла в коридор, прикинула, где здесь кухня - по запаху дымка и по скрипу половиц. Дверь оказалась тяжелой, обита железом, и когда я толкнула ее, изнутри пахнуло хлебом и жареным луком. У стола стояла женщина лет пятидесяти, сухая, с ключами на поясе и таким лицом, будто она давно перестала удивляться чужим.

- Мне нужен кипяток и чистая тряпка для лечебницы, - сказала я. - Мальчик с раной.

Мейра посмотрела на мою бляху, потом на браслет на запястье, и я поняла, что она делает выводы быстрее, чем я успеваю моргнуть.

- Кто ты такая, чтоб я давала тебе тряпку?

- Ясна Торвен, городской палач. По записи храма - невеста лорда Иррена. Мне нужен кипяток и тряпка.

- Невеста, - повторила она без вопроса, без улыбки. - У нас в этом доме уже была одна невеста. Забрала приданое и ушла к дознавателю.

Она поставила передо мной медный чайник, плеснула из него в глиняную миску и швырнула на стол полотняный фартук.

- Сойдет?

- Сойдет, - сказала я.

Я вернулась в лечебницу, поставила миску на стол, опустила в кипяток тряпку. Рен смотрел, как я отжимаю полотно, и я заметила, что он учится запоминать порядок - какие руки, какое движение, когда ждать. Его собственные руки лежали на коленях, и я видела, как он их спрятал, чтобы не мешать.

- Покажи, где здесь сушилка.

- Вон та, на боку.

Я подняла сушилку, осмотрела ножку. Подпилена ровно, сабельным клеем, не наспех. Кто-то хотел, чтобы она сломалась. Перекладины я сняла, вытерла, вернула на место. Ножку подперла обрезком доски, который нашла у порога, и сушилка встала, качаясь, но стоя.

- Травы у тебя есть?

- Только мята и шалфей в мешке.

- Мне нужен девясил, зверобой и кора ивы. Если в доме есть кладовая, я найду сама. Если нет - составлю список, и ты понесешь его на рынок.

- Мейра не пускает в кладовую.

- Мейра пустит, когда я ей скажу, что без коры ивы твой локоть сгниет до локтя.

Он впервые за утро улыбнулся - одним уголком рта, едва заметно, и я отвернулась, чтобы он не увидел, что я тоже.

Я промыла его рану заново, наложила свежую мазь, перебинтовала чистым. На столе уже лежала гора грязного тряпья, и я поняла, что мне нужен таз, мыло и час времени, чтобы перестирать. Я подняла голову, потому что в дверях снова стоял Каэл.

Он смотрел на сушилку, которую я починила, на разложенные банки, на Рена с перевязанной рукой, и я видела, как он складывает в голове картину: женщина с бляхой палача и браслетом невесты сидит на полу его лечебницы и стирает бинты его слуги. Браслет на моем запястье дрогнул холодом, едва ощутимо, потому что я не соврала ни в одном слове с тех пор, как он вошел, и холод от недоговоренного был хуже, чем от лжи.

- Мне нужен таз, - сказала я, не вставая. - И кого-то из слуг, кто умеет кипятить воду.

- Зачем?

- Стирать. У тебя в лечебнице грязь, которая сама не уйдет. Я могу сделать это сама, но у меня не десять рук.

Он молчал, и я видела, как он не хочет просить Мейру и не хочет признать, что я нужна его дому. Наконец он кивнул коротко, повернулся и ушел, а я осталась сидеть на полу среди грязного тряпья, и браслет на моем запястье медленно теплел.

Когда шаги Каэла стихли в коридоре, я поднялась с колен и вынесла таз из-под стола. Рен смотрел, как я наливаю воду из бочки, и я видела, что он не понимает, зачем стирать бинты, если можно просто выбросить. Я не стала объяснять. Я просто показала.

— Смотри. Грязный бинт не несут в костер, если ткань еще цела. Его кипятят, потом сушат, и он снова годен. Дом тратит меньше, ты лечишься чаще.

Он кивнул, и я заметила, что его глаза стали другими - не испуганными, а рабочими. Это было лучше, чем испуг. С испугом я не знала бы, что делать.

Я сняла с гвоздя моток бечевки, натянула между двумя крюками в стене, и повесила первую партию тряпья сушиться. Руки двигались сами, как на городском дворе, где я каждое утро принимала бинты от учеников. Разница была только в том, что там я не ждала никого, а здесь за моей спиной стоял чужой дом, который должен был решить, оставлять ли меня.

Дверь скрипнула, и вошла Мейра с медным чайником и девочкой лет двенадцати, которая тащила ворох полотна. Экономка поставила чайник на стол, посмотрела на разложенные банки, на починенную сушилку, на меня, и я поняла, что она делает выводы быстрее, чем я ожидала.

— Кто научил? - спросила она.