Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 11)

— Никто. Сама.

Она не поверила, но промолчала. Девочку звали Нора, она была из кухонных, и руки у нее были красные от воды и золы. Мейра оставила ее, и мы вдвоем подняли таз на стол, залили кипятком, и я показала Норе, как отжимать тряпку так, чтобы не обжечь пальцы. Она слушала молча, и я подумала, что молчание в этом доме - не пустота, а привычка.

— Твоя очередь, - сказала я Рену. - Полощи в холодной воде, потом вешай сюда.

Он встал, держась за стол, и я заметила, что он больше не качается. Лихорадка отступала - не потому что я хороший лекарь, а потому что гной перестал копиться в ране. Я подвинула ему чистую тряпку, и его пальцы случайно задели мою руку. Я отдернула быстрее, чем следовало, и браслет на моем запястье вздрогнул теплом - не холодом, потому что в этом жесте не было лжи. Только чужая кожа и моя неловкость.

В дверях снова стало тесно.

Каэл стоял, и на этот раз он был не один. Рядом с ним стояла женщина, которую я не знала, - высокая, в дорожном платье, с королевским пропуском на груди. У нее были темные волосы, собранные под серебряной сеткой, и лицо, которое я видела однажды на портрете в храме. Невеста, которую Каэл выбрал вместо меня. Которая ушла к дознавателю.

Браслет на моем запястье похолодел так резко, что я сжала зубы.

— Ясна, - сказал Каэл, и его голос был таким, будто он сам не верил тому, что говорит. - Это Лира Норвен. Она пришла по делу рода.

Лира Норвен. Племянница королевского дознавателя. Та самая, на которой он должен был жениться шесть лет назад, если бы не ушел из-под венца со мной. Я выпрямилась, не выпуская тряпки из рук, и посмотрела ей в глаза.

— Добрый день, - сказала я. - Я невеста лорда Иррена. По записи храма.

Лира улыбнулась. Улыбка была отработанная, вежливая, и в ней не было ни капли удивления.

— Я знаю, - сказала она. - Я пришла отдать браслет обратно. По праву первой записи.

Мейра за моей спиной перестала дышать. Рен сел на матрас и спрятал руки. Нора отступила к двери, и я осталась одна в центре лечебницы, между грязным бельем и женщиной, которая имела все основания называть меня самозванкой.

Браслет на моем запястье леденел, и я знала, что любое мое слово сейчас будет считано. Я выбрала единственное, что было правдой.

— Я не отдам браслет, - сказала я. - Он выдан мне по долговому обязательству храма. Если у вас есть возражение - обратитесь к жрецу. Не ко мне.

Лира подняла бровь, и я увидела в ее глазах то, что не показывала улыбка. Она не удивилась. Она ждала этого ответа.

— Хорошо, - сказала она. - Тогда я поговорю со старейшинами. И с дознавателем.

Она повернулась и ушла, и ее каблуки стучали по коридору так ровно, будто она шла не в чужой осажденный дом, а к себе в кабинет. Каэл стоял в дверях и не двигался, и я поняла, что он ждал, что я отдам браслет. Что я отступлю. Что я буду удобной.

— Мне нужен таз, - повторила я. - И чистая вода. У меня еще четыре партии бинтов.

Он смотрел на меня, и я видела в его лице то, что не хотела видеть. Вину. Не за Лиру - за то, что он привел ее в мой первый день в его доме. Он знал, что она придет. Он не предупредил.

— Я пришлю таз, - сказал он наконец.

— И Мейру.

Он кивнул. Я повернулась к Рену, подняла следующую партию тряпья, и браслет на моем запястье медленно, очень медленно начал отпускать холод.

Я выкрутила тряпку и повесила ее на бечевку, не глядя на дверь. Пальцы Норы уже привычно окунали полотно в холодную воду, и мне не нужно было ее учить дальше — она сама чувствовала, когда ткань перестает липнуть к рукам. Это редкое качество, и я подумала, что в другой жизни из нее вышел бы толковый помощник лекаря.

Мейра вернулась через четверть часа с двумя ведрами и чистой простыней вместо рваного полотна. Она поставила ведра у стены, посмотрела на разложенные банки, на развешенные тряпки, на меня, и я поняла, что она считает.

— Три партии готовы, четвертая в кипятке, — сказала я. — К вечеру будет сухое белье на смену.

— Бинтов не хватит, — ответила она. — Я дам из своих запасов, но это не бесплатно.

— Я знаю.

Она помолчала, потом сказала тихо, чтобы не слышал Рен:

— Она придет снова.

— Знаю.

— Она не одна.

Я выпрямилась. Руки у меня были красные от воды и щелока, и я вытерла их о передник, который Мейра бросила мне утром. Передник был чужой, с чужой вышивкой, и от него пахло сухими травами и чужим домом.

— Сколько у тебя ключей от боковой калитки?

Мейра посмотрела на меня так, будто я ударила.

— Один.

— Врешь.

Она не ответила. Я видела по ее лицу, что вторая связка где-то в кухне, у мальчишки на побегушках, который носит ей молоко от соседей. Я не стала давить. Не сейчас. У меня не было ни права, ни времени, чтобы перетряхивать чужой дом в первый день, когда меня пустили только до лечебницы.

— Если у тебя есть ключ, который ты не отдала лорду, — сказала я, — принеси его мне сегодня ночью. Не потому что я не доверяю тебе. Потому что я не доверяю женщине с королевским пропуском на груди.

Мейра кивнула. Это был короткий, рабочий кивок, и я поняла, что она впервые за долгое время услышала в этом доме голос, который говорит не о чести рода, а о деле.

В дверях снова стало тесно, и я подняла голову.

Каэл стоял один. Без Лиры, без свиты. На его лице было то выражение, которое я знала слишком хорошо — когда он приходил с решением, которое сам себе не нравилось.

— Тебя зовут к старейшинам, — сказал он. — Через час, в малой столовой. По делу о браслете.

Я вытерла руки. Рен на матрасе поднял голову и смотрел на меня так, будто я уходила навсегда. Нора отступила к стене, и я видела, что она готова упасть в обморок от одной мысли, что я могу не вернуться.

— Я приду, — сказала я. — Но сначала закончу четвертую партию.

— Это не просьба, — сказал он.

— Это не моя просьба, — ответила я. — Это моя работа. Рен горячий, у него сухие бинты кончатся через час. Я не оставлю его с грязным полотном, чтобы доказать старейшинам, что я послушная невеста.

Он смотрел на меня долго, и я видела в его лице борьбу. Не со мной — с собой. С тем, что он привык, что женщины в его доме подчиняются его слову, и с тем, что я только что впервые при нем отказала ему при слугах, и это не выглядело бунтом. Это выглядело работой.

Он кивнул.

— Через час, — повторил он. — Я пришлю за тобой Мейру.

— Она мне нужна здесь.

Пальцы горели, и я радовалась этой боли, потому что она была честной. Щелок щипал кожу до волдырей, пар от таза застилал глаза, и я считала про себя тряпки, чтобы не думать о двери в конце коридора, где меня ждали старейшины. Шесть. Семь. Восемь.

Нора подавала мне чистое полотно, и я видела, как у нее дрожат кисти. Ей было страшно не за себя — за меня, и это было хуже всего. Когда тебя жалеют слуги, ты уже проиграла половину дома.

— Рен, — позвала я тихо, не поворачиваясь. — Скажи, где у вас сушилка?

— Сломана, — ответил он. — С месяц. Трубу прорвало, и мастер сказал, что чинить нельзя, пока не придет разрешение от старейшин.

— Кто мастер?

— Городской. Его не пускают за ворота.

Я выпрямилась, посмотрела на скрученные мокрые тряпки, которые висели на бечевке, как тушки мелкой птицы, и прикинула, сколько они будут сохнуть без трубы. До утра не высохнут. До вечера — тоже, если в комнате будет такая же сырость, как сейчас. А у Рена жар, и мокрая ткань на его ранах даст новую лихорадку к ночи.

— Мейра, — сказала я, не оборачиваясь. — У тебя на кухне есть печь, которая топится каждый день?

Мейра кивнула. Я видела это боковым зрелом — она стояла у стены, сложив руки на животе, и не знала, куда себя деть в этом чужом для нее месте.

— Перенеси часть тряпок на решетку над печью. Не клади прямо на угли — повесь на шест. Через два часа у нас будет сухой материал на ночь.

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей вынести из дома ребенка. Потом поняла, кивнула и начала снимать с бечевки самые мокрые куски. Рен приподнялся на локте и следил за ней, и я заметила в его глазах первое за утро любопытство вместо страха.

Я выкрутила последнюю тряпку, повесила ее и посмотрела на свои руки. Красные, в мелких ожогах, с облезшей до мяса кожей на подушечках. Руки палача. Сегодня они были руками прачки, и это было правильно.

Часы на стене показывали, что до старейшин осталось полчаса. У меня было время переодеться, вымыть лицо и надеть что-то, что не пахнет щелоком. Я сняла передник, повесила его на крюк и только тогда заметила, что у двери стоит не Мейра.

Каэл. Без Лиры, без свиты. В одной руке у него был ключ — медный, тяжелый, явно от какого-то внутреннего замка. В другой — сложенный лист, запечатанный личной меткой старейшин.