Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 8)

— До утра, — повторил он. — Иди за мной. Я покажу тебе лечебницу.

Глава 4. Ворота Ирренов

Подол путался между щиколоток, корсаж впивался в ребра при каждом вдохе, а поясная сумка с королевским приговором оттягивала бедро так тяжело, словно я уже несла в дом будущую гирю. Жрец на прощание сунул мне под подол свернутый конверт с распиской прежней невесты и наказал не терять; я запихнула его глубже, чтобы не мешал шагу, и зашагала к площади, где у ограды Ирренов толпились зеваки.

Мимо стражи я прошла, не поднимая глаз. Гарен у ворот сделал вид, что не узнает меня в свадебном облаке, и я сделала вид, что не заметила его узнавания. У кованых ворот я остановилась. Металл на ручке обжигал сквозь тонкую перчатку; браслет на левом запястье дрогнул, будто почуял чужую кровь.

— Я пришла по праву невесты, — сказала я вслух.

Голос вышел ровный. Я отрепетировала его в канцелярии суда трижды, пока не перестала спотыкаться о слово «невеста».

Замок щелкнул, ворота поехали внутрь сами, без стука. От запястья к локтю прокатился такой холод, что я стиснула зубы. Браслет-метка заработал: я соврала, и он это почувствовал. Из меня невеста, как из топора серебряная ложка.

Во дворе пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей. Я шагнула внутрь, и ворота за спиной закрылись; с той стороны лязгнул засов, поставленный не стражей, а домом. Я оказалась заперта.

Из-под арки вышел мужчина.

Шесть лет я не видела его и узнала бы раньше по походке, чем по лицу. Та же тяжелая посадка плеч, тот же поворот головы чуть вправо, когда он вслушивался в чужой голос. Каэл Иррен стоял у колодца, в опущенной руке у него болталось забытое ведро.

Он смотрел на меня, и я видела, как меняется его взгляд. Сначала невеста в чужом платье с чужой вышивкой. Потом женщина, которую он когда-то обещал взять в этом дворе под венком из сухой полыни. Потом что-то еще, от чего у него побелели костяшки на дужке ведра.

— Ты кто? — спросил он. Голос ровный, командный, будто он отдавал приказ, а не задавал вопрос.

— Ясна, — сказала я. — Твоя невеста.

Ведро лязгнуло о край колодца, вода плеснула ему на сапог. Он не посмотрел вниз. Он смотрел на мое запястье, где под кружевом рукава тускло блестел храмовый браслет, и бледнел так, словно из него выпускали кровь. Я знала эту бледность: так он выглядел в день, когда ему привезли тело младшего брата со школьного двора.

— Ты не Ясна, — сказал он тише.

Я подняла руку, чтобы ему было видно клеймо храма.

— Я невеста. Записана за тобой сегодня утром. Бумаги у жреца, печать дома уже открыла мне ворота. Если хочешь, чтобы я ушла, скажи сейчас, пока за мной не закрыли калитку.

Он молчал, и я видела, как он считает варианты. Настоящая невеста ушла к дознавателю. Род под осадой. Младший брат в темнице. В доме остались только женщины, дети и собственная гордость. И тут я, в платье с чужого плеча, с браслетом, который нельзя подделать.

— Я не знаю тебя, — сказал он наконец.

Холод добрался до плеча. Я улыбнулась так, как улыбалась приговоренным перед выходом на помост.

— Тогда нам будет проще.

Он шагнул ко мне, и я увидела, что его рука дрожит. Не от страха — от злости, которую он не мог направить в слово. Остановился, посмотрел мне в глаза и спросил так тихо, что стража за воротами не услышала бы:

— Что тебе нужно от моего дома?

Я выдержала паузу ровно столько, чтобы холод в руке стал тупой болью.

— Войти.

Он отступил, не отводя взгляда, кивнул на дверь под аркой. Я пошла к порогу мимо него и почувствовала, как воздух между нами стал тоньше лезвия. Он по-прежнему держал ведро и не двигался. Я знала: он смотрит мне в спину, ищет в походке ту самую Ясну, которую когда-то бросил у алтаря.

За моей спиной лязгнул внутренний засов. Браслет наконец замолчал.

В прихожей пахло холодной золой и чужими духами, впитавшимися в стены. Я пересчитала то, что видела: потертая скамья, медный крюк для плаща без плаща, на полу мокрый след от моих подошв. Дальше по коридору слышались шаги, голоса, лязг посуды. Дом жил, просто жил на осадном положении.

Каэл догнал меня у второй двери. Он не прикасался ко мне, но шел так близко, что я чувствовала тепло его плеча у своего локтя. Это было хуже прикосновения.

— Куда ты? — спросил он.

— В лечебницу. У тебя в роду кто-то болен, иначе ты бы не держал дверь открытой для чужой женщины.

Мышца дрогнула у него на скуле.

— С чего ты взяла, что у меня кто-то болен?

— С того, что платье пахнет лавандой, а дом нет. Лаванду кладут в белье больных, чтобы вытравить запах лихорадки. Я нюхаю такие вещи каждый день.

Он отвернулся, коротко кивнул слуге, выглянувшему из боковой двери. Тот исчез и через минуту вернулся с женщиной лет пятидесяти в сером платье и связкой ключей на поясе. Мейра. Экономка. Она смотрела на меня так, будто я уже стащила у нее серебряную ложку.

— Это невеста, — сказал Каэл. — Покажи ей лечебницу.

— Невеста, — повторила Мейра без вопроса и без удивления. Она быстро оглядела мой корсаж, мои руки, браслет под кружевом и остановилась на поясной сумке.

— У нас нет лишних лекарств, — сказала она.

— Мне не нужны ваши лекарства. Мне нужен кипяток, чистые тряпки и стол, на который можно положить больного.

Она чуть прищурилась и впервые посмотрела мне в лицо внимательно. Увидела, кажется, не невесту, а руки: мозоли на пальцах, след от ножен на бедре, коротко стриженные ногти. Едва заметно кивнула.

— Идемте.

Мы прошли через кухню мимо плиты, на которой булькала жидкая каша. На скамье у стены сидел мальчик лет десяти в грязной рубашке, босой, с серым лицом и слишком яркими от жара глазами. Он смотрел в пол и не поднял головы, когда мы вошли. Я остановилась.

— Кто это?

— Подменный слуга, — ответила Мейра коротко. — Горничный на кухне. Лихорадка третий день.

— Подменный, — повторила я. — То есть настоящий сбежал, а этого посадили на его место.

Она не ответила, и я поняла, что попала. Я опустилась перед мальчиком на корточки, положила ладонь ему на лоб. Жар стоял такой, что у меня защипало в глазах. Под грязной рубашкой я нащупала рваную повязку на боку, пропитанную чем-то бурым.

— Что у него с боком?

— Царапина.

— Это не царапина. Это резаная рана, ей минимум неделя, и ее никто не перевязывал.

Мейра не соврала, она просто не считала мальчика за человека, о котором стоит врать. Я выпрямилась и посмотрела на Каэла, который стоял в дверях кухни, не заходя внутрь.

— Где у тебя кипяток?

Он указал на плиту. Я сняла с крюка кувшин, ополоснула его кипятком и налила заново. Потом стянула с пояса дорожный мешок, вытащила моток бинтов и баночку с мазью: деготь, мед, сушеная кора. Мейра смотрела на баночку так, будто я достала из кармана змею.

— Это мазь. Если у тебя есть своя — неси. Если нет, не мешай.

Я вернулась к мальчику, расстегнула его рубашку. Рана на боку была рваная, с подсохшими краями и тканью, прилипшей к коже. Я отмочила ткань теплой водой, сняла, промокнула, намазала, перевязала. Мальчик не плакал. Только когда я затянула узел, посмотрел на меня снизу вверх и спросил тихо:

— Ты новая хозяйка?

— Нет. Я просто умею перевязывать.

Он кивнул так серьезно, словно я сказала ему что-то важное, и снова опустил голову.

Я выпрямилась, вытерла руки о подол чужого платья и повернулась к Каэлу. Он стоял в дверях и смотрел на мои руки, на мальчика, на грязные бинты в тазу. У него было лицо мужчины, которому только что показали, что в его доме кто-то умирает тихо, пока он считает потери.

— Кто его так?

Он не ответил.

Я кивнула Мейре.

— Отведи меня в лечебницу. У вас там должны быть травы, у тебя на кухне припарки. Я хочу видеть, что у вас есть и чего нет.

Мейра посмотрела на Каэла, тот коротко кивнул. Она сняла с пояса ключ и пошла вперед.

Лечебница Ирренов оказалась узкой комнатой с низким потолком и одним окном, заколоченным изнутри ржавыми досками. Пахло засохшей кровью, прелым бинтом и кислым страхом. Мейра зажгла свечу, поставила на полку и не отошла, а встала у двери, сложив руки на ключах. Я прошла к столу, на котором лежала груда грязного тряпья. Четыре бинта, два порваны, один с бурым пятном по всей длине. На полке три банки с подсохшей мазью, моток ниток и ножницы без одной ручки. Сушилка в углу висела на одной петле.

Я сняла дорожный мешок, поставила на стол и начала раскладывать свое. Мейра считала каждый предмет, чтобы потом обвинить меня в краже. Мне было все равно, я работала руками.