Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 7)

У моста стоял стражник, которого я знала в лицо. Сержант Гарен, коренастый, с родинкой на шее и привычкой жевать гвоздику, когда думал, что его не видят. Сейчас он не жевал. Он смотрел на меня так, как смотрят на женщину, которая идет не в ту сторону в неподходящем платье. Я не остановилась. Он шагнул наперерез, положил ладонь на перила.

— Куда, мастер Торвен?

— К Ирренам.

— В таком виде?

— Именно в таком.

Он опустил взгляд на мое запястье. Браслет под кружевом перчатки. Печать не спрячешь, и прятать я не собиралась.

— Дознавательница Лисса утром приходила к воротам, — сказал он тихо, не как стражник, а как сосед, который делится новостью через забор. — С пропуском. Хотела войти. Каэл не пустил.

— Почему?

— Сказал, что без крови рода не откроет.

— А дознавательница?

— Пообещала вернуться с письмом от советника Ройха. — Гарен сплюнул гвоздику в воду. — Я бы на твоем месте не шел сейчас. Она вернется к вечеру. Платье кровью запачкаешь.

— У меня кровь отстирывается, — сказала я. — У тебя — нет. Пропусти.

Он отступил. Я прошла мимо него, и на миг мне показалось, что он хочет сказать что-то еще — может, про мою бляху на поясе, которую он видел каждый день на посту, или про то, что палачиха в свадебном платье это плохая примета для осажденного дома. Но он промолчал. Гарен умел молчать, когда от молчания зависело его жалованье.

За мостом начинался осажденный квартал. Улица была пустой: ставни закрыты, двери подперты, на углах — следы королевских патрулей, белые полосы мелом на камне. Здесь не жили, здесь сидели. Я шла по центру мостовой, чтобы меня видели издалека. Женщина в белом платье с непокрытой головой, с бляхой на поясе и браслетом на запястье — это не спрячешь. Это сигнал.

Поворот, еще поворот, и передо мной встали ворота Ирренов. Тяжелые, кованые, с гербом, который я знала наизусть: дракон, свернувшийся вокруг меча. На створках — свежая копоть от факелов. На цепи подвешен фонарь, но не горит. У ворот стоял мальчик лет двенадцати в ливрее, слишком большой ему на два размера. Слуга. Из тех, кого в этом доме уже почти не осталось.

Я остановилась в трех шагах от ворот. Мальчик уставился на меня круглыми глазами.

— Я пришла к лорду Каэлу Иррену, — сказала я. — Как невеста.

Он сглотнул, повернулся и убежал за ворота. Я слышала, как его подошвы стучат по внутреннему двору. Потом шаги стали тише, потом совсем пропали.

Я ждала. Руки у меня замерзли — перчатки без пальцев не грели, только прятали кожу от кружева. Браслет лежал ровно. Я сказала себе: я стою у его ворот. Это правда. Печать молчала.

За воротами послышался второй шаг. Тяжелый, ровный, с тем едва слышным призвуком каблука о камень, который ни с чем не спутаешь. Он всегда так ходил — так, будто ступал по своей земле, даже когда земля была чужая. Шесть лет назад он так вошел в храм, где я ждала его у алтаря. Тогда на нем была парадная куртка Ирренов, черная с серебром, и он бледнел от каждого слова жреца. Сейчас на нем, наверное, просто домотканая рубаха и штаны. Но шаг остался.

Ворота открылись не сразу. Сначала щелкнул верхний засов, потом нижний, потом скрипнула петля. Створка поехала в сторону, и в проеме встал Каэл.

Он был худее, чем я помнила. Скулы обострились, под глазами лежали тени, волосы он стянул назад, как стягивают в казарме. На нем была черная рубаха без ворота, расстегнутая у горла. На груди — тонкая цепочка с родовой печатью, которую он никогда не снимал. Печать была холодная: род в опале, дом в осаде, браслет чужой невесты на пороге.

Он смотрел на меня и не узнавал. Глаза у него были такие же серые, как шесть лет назад, и такая же морщинка между бровями, когда он пытался понять, что перед ним. Он не видел палачиху. Он видел невесту в чужом платье с браслетом на запястье.

— Кто тебя послал? — спросил он. Голос ровный, командный, с той трещиной на последнем слоге, которую он прятал.

— Храм, — сказала я.

— У храма нет невест для моего дома. Моя невеста продала место три года назад.

— Я выкупила.

Он опустил взгляд на мое запястье. Браслет под кружевом перчатки. Печать дома Ирренов, оплетенная храмовой нитью. Он узнал. Он побледнел так, как я и знала, что он побледнеет.

— Кто ты? — спросил он тихо.

Я сказала себе: я не солгу ему в лицо первым. Это было правдой. Браслет на запястье стянул кожу сильнее, но не обжег. Он ждал.

— Я та, кого прислали заменить прежнюю невесту, — сказала я. — И та, кто заплатил за это браслетом. Впусти меня, Каэл. У меня к тебе дело, которое нельзя говорить на улице.

Он не шевельнулся. Только сжал челюсть и смотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где видел эту линию плеч, этот наклон головы, эту манеру не опускать глаз.

— Зачем тебе мой дом? — спросил он.

— Потому что в нем сидит ребенок, которого я не хочу видеть мертвым. — Я сделала шаг вперед, подняла руку и положила ладонь на створку ворот, рядом с его рукой. Не поверх, рядом. Чужая кожа от его кожи — в двух дюймах. — Впусти меня, или я войду сама. Но тогда я войду не как невеста.

Браслет дрогнул. Едва-едва. Первая ложь за день. Я знала, что совру, еще когда открывала рот. Войти не как невеста я не могла: дверь дома меня не пустит без печати. Соврав, я выбрала меньшую из двух правд. Печать выбрала за меня.

Каэл смотрел на мою руку, потом на мое лицо. Я видела, как у него дернулась щека.

— Входи, — сказал он наконец. — Раз уж пришла.

Он отступил в тень двора. Я перешагнула порог. Ворота за мной закрылись с тяжелым стуком, и браслет на моем запястье впервые за день стал по-настоящему холодным — не от лжи, от двери. Дом меня узнал.

Внутренний двор Ирренов пах мокрым камнем и подгоревшей кашей. Стены стояли, но штукатурка между ними обвалилась пластами, и в этих проплешинах темнела старая кладка. У колодца валялось перевернутое ведро. Под навесом, где когда-то стояли лошади, теперь сушились бинты — серые, с желтыми пятнами, которые я узнала бы и с завязанными глазами. Гной старый, гной свежий. Здесь кто-то болел давно и никто не лечил.

Я пересчитала то, что видела, по привычке палача: сколько раненых, сколько слуг, сколько выходов. Наверху, в узком окне под самой крышей, мелькнуло лицо — женское, с поджатыми губами, исчезло, как только я подняла голову. Экономка. Или любовница. Или тюремщица, которую посадили следить за мной прежде, чем я вошла.

Каэл шел впереди, не оборачиваясь, и плащ за его спиной был серый, выгоревший до нитей. Он вел меня не через парадную дверь, а через боковую, вросшую в стену, с ручкой в форме драконьей головы. Когда я перешагнула порог, ручка повернулась сама — тяжело, с хрустом, словно кто-то сжал мне пальцы изнутри. Браслет на запястье вздрогнул и потеплел. Не обжег, не отпустил — признал.

— Сюда, — сказал Каэл, не оборачиваясь. — Не трогай стены.

Я не собиралась. Я шла за ним по узкому коридору, в котором пахло старым деревом и сырой шерстью, и считала повороты. Первый направо, второй налево, лестница вверх, площадка с тремя дверьми. Левая дверь была приоткрыта, и в щель падала полоска света от свечи. Каэл остановился перед средней, поднял руку и постучал — не в дверь, а в косяк. Два раза коротко, один длинно. Условный стук.

— Войдите, — раздался детский голос.

Он толкнул дверь. Внутри была детская, если можно назвать детской комнату, где на полу валялись деревянные солдатики без голов, а на стене висел вытертый до дыр герб Ирренов. На кровати, под серым одеялом, сидел мальчик лет шести. Худой, большеглазый, с тем же разрезом глаз, что у Каэла, но без его жесткости. В руках у мальчика была тряпичная кукла, перевязанная бинтом. Он смотрел на меня так, как смотрят на незнакомца, который пришел в дом, где взрослые перестали улыбаться.

— Тиен, — сказал Каэл. — Это Ясна.

Имя мое он произнес без вопроса. Значит, уже знал. Не от жрецов — от кого-то из стражи у ворот, от Ольхи, от Гарена, который продает новости за гвоздику и монету. Я молча кивнула мальчику. Он не кивнул в ответ, но и не отвернулся.

— Я принесла тебе лепешку, — сказала я и положила на край кровати ту, что сунула за пазуху у моста. Сухая, с тмином, чуть помятая моим корсажем. Тиен посмотрел на лепешку, потом на меня, и пальцы его разжались. Кукла осталась лежать на коленях, как раненый, которому перестали делать больно.

— Она настоящая? — спросил он.

— Настоящая, — сказала я. — Ешь.

Он взял лепешку обеими руками, и у меня перехватило горло так, словно кто-то положил туда раскаленный гвоздь. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица. За окном было серое небо и крыша соседнего дома, на которой сидел ворон и смотрел прямо на меня.

— Выйдем, — негромко сказал Каэл.

Я вышла. Он прикрыл за мной дверь, и мы оказались в коридоре одни, без свечей, только полоска света из приоткрытой левой двери падала ему на грудь. Печать Ирренов на его цепочке была холодная — я видела, как она не двигается, не пульсирует, просто висит мертвым куском серебра.

— Кто тебя послал на самом деле? — спросил он.

— Корона.

— Корона не шлет невест. Корона шлет палачей.

Я ничего не сказала. Он кивнул, как будто я подтвердила.

— Я выведу его до утра, — сказала я. — Или ты поможешь мне, или я выведу его одна, и тогда ты больше его не увидишь. Выбирай.

Он долго смотрел на меня в полутьме. Потом протянул руку и коснулся браслета на моем запястье — легко, кончиками пальцев, там, где печать храма вплеталась в металл. Браслет под его пальцами стал горячим, потом снова холодным, и я поняла, что он почувствовал то же, что и я: печать не солгала ему обо мне.