Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 6)

— Не мое дело, мастер. Мое дело — иголка.

— Твое дело — платье. Платье было готово. Подкладка отглажена, кружево отпарено, в подоле лежал конверт. Я его нашла, когда встала с табуретки. Швея замерла, булавка в пальцах дрогнула. Конверт был тонкий, серый, запечатанный кусочком желтого воска без герба. Я сломала печать ногтем, вытащила лист. Почерк был круглый, женский, с завитками. «Я, Ивер из дома Торн, отказываюсь от места невесты Каэла Иррена в пользу храма и прошу считать долг уплаченным. Подпись. Число. Печать рода Торн». Тонкая, свежая, пахнущая теми же сладкими духами, что и подол платья.

Я подняла глаза на швею.

— Она была здесь вчера?

— Мастер, я шью.

— Она была здесь вчера.

— Сюда приходят многие.

Я сложила расписку и спрятала в поясную сумку, поверх приговора. Лист шуршал по королевской печати, и от этого звука у меня свело живот. Значит, у храма была готовая невеста, у храма был ее отказ, у храма было мое долговое обязательство, а у Каэла Иррена не было ничего, кроме осажденных ворот и брата в темнице. Жрецы торговали его браком, как торгуют тканью на базаре: сначала мерки, потом подмена, потом сдача. Я — последняя ткань в этом ряду, самая дешевая, потому что с бляхой на поясе, а не с приданым.

— Вот теперь сиди ровно, — сказала швея и всадила булавку мне под ребро. Я не вздрогнула, только сжала зубы. Она кроила на мне чужой крой, резала чужой шелк, пришивала чужие кружева. У этого платья была прежняя хозяйка, и эта хозяйка была умнее меня: она вышла из игры до того, как узнала, что за дверью Ирренов стоит палачиха с приговором на имя всего рода.

Корсаж наконец сел. Швея обошла меня, прищурилась, подтянула рукава, воткнула еще две булавки в плечо и в бедро. Ткань лежала туго, сминая кожу, но держалась. Я посмотрела в ростовое зеркало у стены и не узнала себя: высокая фигура в белом, с чужой грудью, чужим станом, тонкими запястьями в кружеве. На левом запястье, поверх кружева, лежал браслет-метка, и при каждом вдохе он пускал по вене тонкую иглу холода. Я знала, что совру мужу у алтаря — он войдет мне в кость. Но я не собиралась врать мужу. Я собиралась войти в дом Ирренов невестой, а выйти палачихой с его братом на руках. И между этими двумя женщинами — невестой и палачихой — у меня не было ни одной фразы, которую можно было бы сказать без того, чтобы браслет не укусил меня за руку.

— Годится, — сказала швея.

— Годится, — повторила я и взяла с табуретки саквояж. Чужое платье пахло сладко и казенно. Я застегнула пояс поверх юбки, пощупала сквозь ткань бляху и свернутый лист с королевской печатью, и пошла к двери. Браслет на запястье дрогнул, будто услышал, куда я иду, и стих, потому что я впервые за день сказала себе правду.

Я не стала выходить через парадную дверь храма. Подол платья цеплялся за плиты, и я придерживала его грязной рукой, пока сворачивала по служебной галерее к выходу во двор. Шов под лопаткой натянулся так, что я почувствовала, как ткань режет кожу, и остановилась, пережидая. В галерее было пусто, только в дальнем углу служка в серой рясе протирал подсвечник, и от него пахло воском и холодной медной водой.

Мне нужно было в лавку Ольхи. Не за травами, не за бинтами — за ножом. Портновские ножницы остались у швеи, а резать подол и юбку мне было нужно здесь и сейчас: в таком виде меня сожрут у первого перекрестка, и не стражники — сплетницы. Сплетница в городе стоит десяти стражников, она узнает чужое платье раньше, чем хозяйку. Ивер из дома Торн шила себе этот наряд на заказ, кружево было личное, с монограммой по подолу. Мне нужно было срезать крючки кружева и вытащить подклад, пока кто-нибудь из храмовых девушек не заметил, что я ношу чужое приданое.

У бокового крыльца я перевела дыхание и поправила корсаж. Ткань впилась под ребра. Браслет на левом запястье, поверх кружева, лежал ровно, не холодил, но я чувствовала его кожей — как будто он ждал первого слова-лжи, чтобы впиться в вену. Я сказала себе: я иду в лавку, чтобы купить нож. Это была правда. Браслет не дрогнул. Я усмехнулась: первая честная фраза за день, и она про нож.

На рыночной площади было тесно. Утренний час, когда подвозят рыбу и сплетни. Я шла вдоль рядов, опустив глаза, придерживая подол рукой в перчатке. Швея дала мне пару тонких кожаных перчаток без пальцев — чтобы не оставлять следов на шелке. Я не снимала их и сейчас. Без пальцев руки выглядели чужими, как будто я занимала чужое тело и не знала, как его носить. Это было близко к правде.

— Мастер Торвен? — голос Ольхи я узнала раньше, чем увидела ее саму. Она торговала травами в третьем ряду, между мясником и старьевщиком, и от нее всегда пахло чабрецом и дешевым уксусом.

— Не здесь, — сказала я тихо, не поднимая головы. — В заднюю дверь.

Ольха не удивилась. Она никогда не удивлялась моим просьбам; она брала за них деньги или истории, что для нее было почти одно и то же. Я прошла мимо ее прилавка, свернула за бочки с селедкой и нырнула в узкий проход между лавками. В конце прохода была низкая дверь, обитая войлоком, и за ней — маленькая комната с лежанкой, мешком сушеных трав и печкой, на которой всегда стоял горшок с чем-то горячим.

Ольха вошла следом, прикрыла дверь, повесила крючок.

— Свадебное? — спросила она, оглядев меня с ног до головы. Глаза у нее были быстрые, как у вороны.

— Не мое.

— Вижу. — Она подошла ближе, тронула кружево у моего плеча. — Это работа мастера Тирса. Он шьет на аристократок и на храмовых дев. Ты у кого его сняла?

— Ни у кого. Мне его дали.

Ольха подняла бровь. Я сказала себе: я не скажу больше, чем нужно. Браслет не дрогнул, потому что я не врала. Я просто не говорила всей правды. Это было разные вещи, и я надеялась, что печать это понимает. Похоже, понимала.

— Мне нужен нож, — сказала я. — Короткий, острый, с тонким кончиком. Чтобы резать ткань и не рвать.

— У меня есть садовый.

— Садовый велик.

— Тогда мясной.

— Мясной слишком толстый.

Ольха фыркнула, подошла к сундуку у стены, порылась и вытащила тонкий нож с костяной рукояткой, похожий на нож для разделки рыбы. Лезвие было узкое, в ладонь длиной, конец острый. Я взяла его, повертела в пальцах, попробовала на ногте большого пальца. Ноготь снялся чисто, без зазубрин.

— Сколько?

— Для тебя — бесплатно.

— Ольха.

— Бесплатно, потому что я хочу знать, куда ты пойдешь в этом платье. — Она сложила руки на груди. — И не говори мне, что в храм. Из храма ты уже вышла. Значит, к Ирренам.

Я молчала. Браслет на запястье похолодел на полградуса, не больше. Печать не считала молчание ложью. Она считала слова.

— Ты слышала про осаду, — сказала я наконец.

— Слышала, что род Ирренов сидит за воротами, как мышь в мышеловке, и что кормить их некому. Слышала, что у них остался только лорд да мальчишка в темнице. Слышала, что дознавательница Лисса рвет на себе рукава, чтобы туда влезть. — Ольха наклонилась ближе. — Не знаю только одного: зачем палачихе идти к ним в свадебном платье прежней невесты. Ты что, выходишь за лорда?

— Я иду в дом, — сказала я. — Как невеста. Это все, что тебе нужно знать.

— Мне нужно знать больше, мастер Торвен. Я продаю не только травы.

— Сегодня ты продаешь мне нож. Больше я у тебя ничего не покупаю.

Ольха посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Нож твой. Скатертью дорога. — Она открыла дверь. — И если тебя спросят, кто меня одевал, скажи, что швея у храма, а не я. У меня семья.

— Семья у меня тоже есть, — сказала я и вышла.

В проходе между лавками я остановилась, подняла подол и срезала крючки кружева по нижнему краю. Кружево упало на грязный камень, белое на сером. Я подобрала его, скатала в комок и сунула в поясную сумку. Потом срезала монограмму по подолу, маленькие вышитые буквы «И. Т.». Они тоже упали в сумку, поверх кружева, поверх расписки Ивер, поверх свернутого листа с королевской печатью. Моя сумка тяжелела от чужих вещей и моей лжи. Браслет на запястье стянул кожу.

Я посмотрела налево, потом направо. Улица вела к реке, за рекой начинался осажденный квартал, где стоял дом Ирренов. До ворот было полчаса пешком, если идти вдоль набережной и не сворачивать к рынку. Я перехватила саквояж поудобнее, подобрала подол одной рукой, нож спрятала в рукав под кружевом, и пошла. Платье уже сидело свободнее без кружева, но шов под лопаткой по-прежнему резал. Я привыкну. Я привыкала ко всему, что резало, — к платью, к браслету, к собственной тени на чужой стене. Впереди были ворота, за ними — Каэл Иррен, который не узнает палачиху в невесте, но заметит браслет и побледнеет. Я знала это, потому что шесть лет назад он уже бледнел, когда я надевала его кольцо. Тогда это было кольцо. Теперь — браслет, который кусал за руку при каждой фразе. Разницы между кольцом и браслетом, если честно, почти не было. Оба сидели на руке и оба не отпускали.

Я сказала себе: я иду к нему. Это была правда. Браслет молчал.

Набережная пахла рыбой и мокрым деревом. Я шла вдоль парапета, держа саквояж в правой руке, левой придерживая подол, и считала шаги до моста. Полчаса пешком я себе наврала: от задней двери Ольхи до моста через Серную было двадцать минут быстрым шагом. Я не торопилась. Торопиться в чужом свадебном платье по набережной — это все равно что резать хлеб тупым ножом: больше шума, чем дела.