Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 5)

Вам нужен, - сказал он. - В доме Ирренов сейчас двенадцать человек стражи, не считая моих. Двое из них сегодня ночью уйдут к дознавателю Норвен с докладом, что вы записались невестой. Дознаватель пошлет свою племянницу к воротам с королевским пропуском через два дня. Если вы хотите войти в дом раньше нее, вам нужно войти завтра утром, и вам нужно, чтобы кто-то из стражи был на вашей стороне, потому что без моего слова вас не пропустят даже с браслетом.

Я молчала. Он тоже молчал. В жаровне потрескивал уголь, и запах мяты смешивался с запахом мокрого сукна от его плаща.

Что вы хотите взамен, - спросила я.

Он усмехнулся. Усмешка вышла короткая, невеселая, как у человека, который давно перестал верить, что его услуги будут оплачены честно.

Бумагу, - сказал он. - Письменную. Что я не при делах, когда в доме начнется. Что я вас не впускал и не выпускал. Что я стоял на посту и мерз, пока другие решали, кому жить. Я не хочу висеть рядом с Ирренами, когда палач принесет приговор. Я хочу бумагу, что я - стена, а не палач.

Я села напротив него. Между нами стояла кружка с остатками отвара, и от нее поднимался пар, и в этом пару я видела, как Гарен морщится - не от горечи, а от мысли, что завтра ему придется открыть ворота дома женщине, которая пришла туда с приговором и браслетом.

Я напишу, - сказала я. - Завтра утром, до того, как пойду в храм за платьем. Подпись, дата, печать моей бляхи. Бляха палача - это печать короны, ее достаточно.

Он кивнул. Поднялся, снял плащ с крючка, набросил на плечи. У двери остановился и не обернулся.

Мастер Торвен, - сказал он. - Лисса Норвен знает про браслет. Она знает про обязательство. Она не знает одного - что вы пойдете в дом не как невеста, а как палач. Если она узнает это до того, как вы войдете, она закроет вам вход. Так что не говорите никому, зачем вы идете. Ни Каэлу, ни старейшинам, ни тем, кто будет варить вам кашу на кухне.

Дверь закрылась за ним. Я осталась одна в комнате, где пахло мятой и мокрым сукном, и в тишине слышала только треск угля в жаровне и собственный пульс в запястье, к которому прижимался холодный браслет. Завтра в десятый час я получу чужое свадебное платье и войду в дом Ирренов под чужим именем, а Гарен будет стоять у ворот и смотреть, как я прохожу мимо него, и делать вид, что он меня не знает. Это была наша с ним сделка: он откроет мне дверь, я дам ему бумагу, что его там не было.

Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Снег все еще падал, и внизу по улице шли редкие прохожие, и фонарь на углу бросал желтый свет на мокрый камень. Я положила ладонь на холодное стекло и подумала, что через несколько часов мне придется надеть платье, в котором меня никто не узнает, и войти в дом, где меня когда-то ждали, а теперь не ждут, и сделать вид, что я пришла спасать, хотя в моей поясной сумке лежит лист, который приказывает мне их всех убить.

Браслет на запястье молчал. Потому что я не лгала.

Браслет на запястье молчал. Потому что я не лгала.

Я убрала ладонь со стекла, подошла к столу и достала из ящика чистый лист, чернильницу и перо. Ночью мне нужно было успеть три вещи: написать Гарену бумагу о непричастности, отметить в рабочей тетради имя Ирренов на завтрашнее утро и перечитать запись о мальчике, которую мне оставил мой ученик Брин. Я развернула тетрадь, и из нее выпал сложенный вчетверо клочок бумаги. Бринов почерк, крупный и корявый.

Мастер Торвен, я был в суде сегодня. Слышал, как судья зачитывал ваше имя. Если вам нужна помощь с топливом для жаровни или с подменой на завтра, я буду у мастерской с шести утра. Брин.

Я положила записку под чернильницу и села писать бумагу для Гарена. Рука не дрожала. Я выводила ровные строки, ставила дату, внизу прижала к листу бляху палача и подержала, пока воск не остыл. Бляха оставила круглый оттиск с моим именем и гербом города. Теперь у Гарена была бумага, по которой он мог сказать на суде, что стоял на посту и ничего не знал. Я сложила лист, запечатала воском, написала сверху его имя.

Потом я перечитала запись о мальчике. Брин вел тетрадь аккуратно: возраст, рост, цвет глаз, особые приметы. Тиен Иррен, шесть лет, рост ниже плеча взрослого мужчины, глаза серые, на левой руке родимое пятно в форме драконьей чешуи. Последнее слово в записи было подчеркнуто дважды: наследник. Не просто ребенок, а тот, на ком держится право рода на печать и на дом. Если он умрет, дом перейдет короне, и печать Ирренов будет вскрыта.

Я закрыла тетрадь, убрала в ящик стола и заперла его на ключ. Потом вышла в сенцы, повесила плащ на крючок и вернулась к жаровне. Согреть руки, выпить воды, лечь спать. Завтра в десятый час я должна быть в храмовом складе за платьем.

Не успела я задремать, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был другой - тише, торопливее, и пахло за дверью подгоревшей кашей и дешевыми духами. Я открыла.

На пороге стояла Ольха. Моя соседка по кварталу палачей, травница и городская сплетница, женщина, которая знала всех по именам и продавала их истории на рынке дороже, чем свои травы. Ее платок был сбит набок, на щеке темнело пятно от приправы, а в руке она держала узелок, перевязанный бечевкой.

Ясна, - сказала она, и я услышала, что она запыхалась. - Впусти. Ненадолго. У меня к тебе дело, и оно не терпит до утра.

Я впустила. Она вошла, поставила узелок на стол, сняла платок, повесила на спинку табурета.

Узелок - это тебе, - сказала она. - Сухие травы для припарок, если в доме есть раненые. И мазь от синяков, моя собственная, на гусином жиру. И еще вот это.

Она вытащила из-за пазухи сложенный втрое лист и положила рядом с узелком.

Расписка прежней невесты, - сказала она. - Я достала ее у жреца, с которым мы торгуем травами. Он отдал мне за полцены, потому что знает, что я тебя не продам. Расписка - доказательство, что прежняя невеста Каэла Иррена получила деньги за отказ от браслета и от обязательства. Если она появится у ворот дома и начнет требовать место невесты, ты покажешь эту бумагу. Без нее тебя выставят за ворота в первую же минуту.

Я взяла расписку, развернула. Почерк был мелкий, женский, с завитками. Внизу стояла подпись прежней невесты и печать храма.

Зачем тебе это, - спросила я.

Ольха посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, которого собираются спасти и от которого не ждут благодарности.

Потому что Лисса Норвен унизила меня на рынке три года назад, - сказала она. - И потому что ты первая за десять лет женщина в этом квартале, которая не попросила у меня скидку. Я не продаю тебя. Я покупаю у дознавателя право на твою историю, когда она станет громкой.

Она поднялась, натянула платок, завязала узел под подбородком. У двери остановилась.

Не доверяй жрецу, который записывал тебя невестой, - сказала она. - Он берет долю с каждой сделки у ворот. Он продаст твою бумагу дознавателю за два медяка.

Дверь за ней закрылась. Я осталась одна с узелком трав, чужой распиской и тишиной, в которой отчетливо слышалось, как браслет на моем запястье медленно остывает до температуры человеческой кожи. Потому что я больше не думала о мести и не строила планов. Я думала о мальчике с серыми глазами и о том, что завтра в десятый час надену чужое платье и войду в дом, где меня никто не ждет, с приговором в поясной сумке и распиской соперницы под подолом.

Глава 3. Чужое свадебное платье

Я дернула завязку на корсаже и тут же отпустила. Пальцы скользнули по шелку, который помнил другое тело, и я почувствовала, как шов тянет под лопаткой, будто кто-то сзади сжимает мне ребра в кулак. В подоле пахло чужими духами, тяжелыми, сладкими, приторными до тошноты; так пахнет женщина, которая умеет ждать у двери, а не у секиры. Моего запаха здесь не было нигде.

— Сядь ровно, мастер Торвен. Иначе я тебя зашью в эту ткань, а не одену, — голос у швеи под храмом был сухой, как осенняя корка.

Я села на низкую табуретку у окна. На коленях у меня лежал саквояж: в нем бляха, поясная сумка с приговором и чистые бинты, которые я принесла на всякий случай. Портниха цокала языком, обходя меня по кругу, тыкала булавкой в бедро, под мышку, мерила сантиметром длину спины и каждый раз хмурилась сильнее.

— На кого шили?

— На госпожу Ивер. На ту, что была до тебя. — Она вытащила из-под материи клочок бумаги с мерками, показала мне. Мерки были мягче, уже в талии, короче в бедре. Мои плечи на целый вершок шире. — Невесту Каэла Иррена помнишь? Конечно, не помнишь. Палачихи не смотрят на свадьбы.

— Я смотрю на многое.

— Вот и смотри, — она воткнула булавку в корсаж повыше, я зашипела, — теперь молчи и дыши.

Я дышала, глядя в окно. За мутным стеклом кружил храмовый двор, по нему ходили служки в серых рясах, кто-то нес клетку с голубями, кто-то тащил длинный сверток с печатью советника Ройха. Жрец, который час назад надел мне на запястье браслет, теперь стоял у дальней стены и разговаривал с худым человеком в дорожном плаще. Я не слышала слов, но видела, как худой отсчитывает ему монеты в кожаный мешочек, и жрец каждый раз кивает, как будто отвешивает поклон невидимому судье.

Швея дернула ткань на спине. Шов заскрипел.

— Готовы были меняться невестами, — сказала я тихо. — Еще до меня. Готовили кого-то другого. Запасную.