Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 4)

Я остановилась у выхода из храма не потому, что хотела полюбоваться снегом, а потому что браслет на запястье снова дрогнул - коротко, без причины, будто проверял, на месте ли я. Я закатала рукав плаща и посмотрела на серебро. Чешуйки гравировки лежали ровно, но кожа под ними уже стала белой, как будто браслет вытянул из нее кровь. Я опустила рукав и пошла вниз по ступеням.

У подножия лестницы стояла женщина в меховой накидке, слишком дорогой для храмового квартала. Она держала зонт, хотя снег был сухой и зонт был не нужен, и смотрела на меня так, будто мы были знакомы. Я ее не помнила. Лицо узкое, бледное, тщательно накрашенное, на шее - нитка жемчуга, которую носят женщины из тех семей, что продают своих дочерей в невесты с приданым.

Мастер Торвен, - сказала она. Голос гладкий, как масло по сковороде. - Вы ведь недавно получили приговор.

Я не ответила. Женщина шагнула ближе, и запах ее духов - сладкий, тяжелый, с нотой чего-то цветочного, что я не могла назвать - ударил мне в нос. Я стояла в своем плаще, который пах железом, мылом и тем запахом, который остается от человека, который весь день возился с бумагами в суде, а она пахла чужим праздником.

Меня зовут Лисса Норвен, - сказала она. - Я дознаватель по делу Ирренов. Мне поручено вести процесс от имени короны. Я хотела бы поговорить с вами о деталях приговора.

Я поправила бляху на поясе. Это был мой единственный жест, который я могла себе позволить. Бляха была холодной - она всегда холодная, потому что висит на голом теле под плащом, и к вечеру на ней остается только мой собственный холод.

Дознаватель Норвен, - сказала я. - Приговор вручен мне в суде. Подробности вы можете узнать из протокола. Моя работа - исполнить, а не обсуждать.

Она улыбнулась. Улыбка у нее была как у человека, который привык улыбаться в лицо тем, кого завтра будет допрашивать с пристрастием.

Вы ведь были невестой Каэла Иррена, - сказала она. - Шесть лет назад. Я помню ту свадьбу. Помню, как вас оставили у алтаря.

Браслет на запястье обдал меня холодом - коротко, резко, как пощечина. Я сжала зубы и не двинулась. Ложь. То, что я сейчас не сказала, было бы ложью, если бы я сказала, что мне все равно. Браслет считывал не слова, а намерение.

Это не имеет отношения к приговору, - сказала я.

Имеет, - сказала она. - Имеет, потому что женщина, у которой есть личный счет к роду, не может быть объективным исполнителем. Корона не может доверить казнь человеку, который будет мстить.

Я смотрела на нее. Она стояла ровно, зонт держала прямо, жемчуг на шее блестел в свете храмовых фонарей. Она была одета в то, что я не могла себе позволить даже на одну неделю, и говорила со мной так, будто я была подозреваемой, а не палачом.

Я палач, - сказала я. - У меня нет личных счетов. У меня есть работа.

Она кивнула, будто я подтвердила то, что она уже записала.

Я знаю, что вы пошли в храмовую канцелярию, - сказала она. - Я знаю, что вы записались невестой Каэла Иррена. Я знаю, что вы подписали долговое обязательство и надели браслет. Это очень интересно, мастер Торвен. Это значит, что вы хотите войти в дом Ирренов до того, как приговор будет предъявлен. Зачем?

Я молчала. Браслет на запястье молчал тоже, потому что я не лгала - я просто молчала, а молчание браслет не считывает.

Дознаватель Норвен, - сказала я наконец. - Вы можете узнать у храма, какую цель я указала в обязательстве. Если храм счел ее допустимой, значит, она допустима. Если вы считаете, что я нарушила закон, подайте жалобу в городской суд. Я не обсуждаю свою работу на ступенях храма.

Она снова улыбнулась. На этот раз улыбка была тоньше, как лезвие ножа, который я точила утром.

Я подам, - сказала она. - Обязательно подам. А пока, мастер Торвен, будьте осторожны с браслетом. Он кусает не только за ложь. Он кусает за намерение.

Она развернулась и пошла прочь, и снег падал ей на плечи, и мех на накидке становился мокрым, и она не замечала этого, потому что у нее был зонт, а у меня не было.

Я стояла на ступенях и смотрела ей вслед. Потом опустила глаза на браслет. Серебро блестело в свете фонарей, и чешуйки гравировки складывались в тот самый узор, который я видела шесть лет назад на печати Каэла, когда он протягивал мне руку у алтаря. Тогда я не знала, что эта печать будет жечь мне руку.

Я засунула руки в карманы плаща и пошла вниз по улице. Мне нужно было вернуться в свою квартиру, проверить инструменты, собрать сумку с тем, что может понадобиться в осажденном доме - бинты, травы, нож для работы, который я никогда не достаю при посторонних. Мне нужно было переодеться, потому что в храм я пришла в своем рабочем плаще, а завтра я должна была прийти в платье невесты, и это платье будет тесным, и чужим, и будет пахнуть чужой женщиной, которая когда-то стояла на моем месте.

Лисса Норвен шла впереди меня по улице, и я видела, как она свернула к королевскому кварталу. Я остановилась у ворот своего дома и посмотрела на снег, который падал на мой плащ. Бляха на поясе была холодной. Браслет на запястье был холодным. Я была холодной.

Завтра в десятый час я приду за платьем. Завтра я войду в дом Ирренов. Завтра я увижу Каэла впервые за шесть лет, и он не узнает меня под этим браслетом и под этим долгом, который я только что на себя повесила. А Лисса Норвен будет смотреть мне вслед и считать, сколько лжи я успею сказать, прежде чем браслет меня выдаст.

Я толкнула дверь своего дома и вошла.

Дверь моей квартиры закрылась за мной с тем деревянным стуком, который я слышала каждый вечер последние шесть лет. Я прислонилась к ней спиной, выдохнула в темноту и досчитала до десяти, пока холод из браслета не перестал казаться мне чужим. Потом зажгла свечу на столе у окна, и в ее свете моя комната выглядела так, как выглядит комната палача: узкая кровать, на которой я сплю одна, потому что к моему телу привыкают быстрее, чем к моему имени; сундук с инструментами, который я не открываю при гостях; и маленькая жаровня, на которой я грею воду для трав.

На столе лежала записка от Ольхи. Я узнала ее почерк - крупный, с наклоном, как будто она торопилась написать, пока покупатель не передумал. Записка была короткая: приходи утром, есть новости про дом Ирренов, принеси мелочь. Я положила записку в карман плаща, рядом с ключом от сундука, и пошла к жаровне.

Вода в котле уже подогрелась - я оставляла угли с утра. Я бросила в нее сухой тысячелистник и мяту, дала настояться, слила в глиняную чашку. Пар пах так, как пахнет все, к чему я привыкаю слишком быстро: лекарством и домом, в котором меня никто не ждет. Я села за стол, вытащила из поясной сумки свернутый лист с королевской печатью и положила его перед собой. Приговор. Имена. Печать. Я дотронулась до листа кончиками пальцев, как дотрагиваюсь до ткани, когда проверяю, жив ли еще больной.

Потом я подняла рукав. Браслет лежал на запястье плотно, серебро в свете свечи казалось почти живым. Я знала, что он записывает каждое мое слово и каждое намерение, которое я попытаюсь спрятать. Храм продал мне эту петлю за мою подпись и за мой долг, и теперь эта петля будет жечь меня за каждую фразу, которую я произнесу в доме Ирренов, если фраза окажется ложью. Я провела пальцем по чешуйкам. Они были холоднее, чем вечерний снег.

Шесть лет назад этот же узор я видела на печати, которую Каэл носил на груди. Он протянул мне руку у алтаря, и я увидела эту гравировку сквозь тонкую ткань его рубашки. Тогда я подумала, что это красиво. Теперь я думаю, что красивое редко бывает безопасным.

В дверь постучали. Стук был ровный, сухой - не кулаком, не ладонью, а костяшками пальцев, и я узнала его раньше, чем встала из-за стола. Так стучат люди, которые приходят по делу и не хотят тратить мое время на разговоры у порога.

Я открыла. На пороге стоял Гарен, сержант королевской стражи при доме Ирренов. Его плащ был мокрым от снега, на воротнике лежали белые точки, и он выглядел так, как выглядит человек, который весь день мерзнет на карауле у чужих ворот. В руке у него была фляжка, и он держал ее так, будто она была его единственным доказательством, что он еще жив.

Мастер Торвен, - сказал он. - Я знаю, что вы только что из храма.

Я не удивилась. Гарен знал все, что происходило в квартале палачей и в квартале храма, потому что за обе эти территории платили из одного кармана. Я молча отступила от двери, и он вошел, не дожидаясь приглашения. Он снял плащ, повесил на крючок у двери, сел на табурет у жаровни без спроса. Я молча налила ему травяного отвара в свою кружку, потому что второй у меня не было, и протянула. Он выпил, не глядя на меня, вытер рот тыльной стороной ладони.

Завтра вы пойдете в дом, - сказал он. - Я знаю, что вы записались невестой. Я знаю, что у вас браслет и что вы подписали обязательство храму. Я не знаю, зачем вам это нужно, и я не хочу знать. Я хочу знать одно: вы ведь не пойдете в дом одна.

Я смотрела на него. Он был первым человеком за этот день, который говорил со мной без намека на то, что я либо должница, либо подозреваемая. Он говорил со мной так, как говорят с человеком, с которым собираются идти в одно место.

Я палач, - сказала я. - Мне не нужен сопровождающий.

Он поставил кружку на стол. Посмотрел на меня снизу вверх, потому что он сидел, а я стояла.