Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 3)

— Где у вас соль?

Мейра молча достала берестяную коробку. Я зачерпнула щепотку, бросила в кувшин, размешала чистой ложкой. Слабая подсоленная вода — чтобы желудок не свело от голода. Мейра смотрела на мои руки. Она знала, что я делаю, и знала, почему.

Каэл вернулся с медным фонарем и пучком чистого полотна, в которое был завернут кусок ржаного хлеба, жесткого, но свежего. Я отломила корочку, размочила в подсоленной воде, размяла пальцами в кашицу. Горбушка пахла теплом и дымом.

— Он боится фонаря, — сказал Каэл.

Я помнила: мальчик боялся огня, когда ему было четыре и он сжег себе рукав рубашки о свечу. Я завернула кашицу в чистую тряпку, зажала под мышкой фонарь, прикрыла ладонью стекло, оставив тонкую полоску света. Мы пошли через двор. Под подошвами скрипел снег, присыпанный золой, и браслет на моем запястье то теплел, то стыл, словно сам не знал, чего от меня хочет.

Спуск в темницу был узким. Каэл шел впереди, стены пахли сырой штукатуркой и старой медью. У низкой двери он достал ключ, и я остановила его рукой.

— Пусти меня первой. Если он увидит тебя с ключом, он подумает, что его ведут казнить.

Он замер. У него на скулах проступили желваки, и я видела, как он сжал челюсть, чтобы не сказать мне, что я не знаю его брата. Я знала. Я знала, как дети смотрят на ключ в руке взрослого, когда их уже однажды запирали. Я мягко взяла ключ из его пальцев; его кожа была горячей, моя — ледяной, наши пальцы встретились на секунду. Он отвел взгляд первым.

Я толкнула дверь и вошла, не поднимая фонаря. Мальчик сидел в углу, на охапке соломы, и не шевельнулся. У него были глаза Каэла — темные, сухие, с тенями под ними, как синяки.

— Тиен, — сказала я тихо, без имени лорда, без титула. — Я принесла тебе поесть.

Он не двинулся. Я села на пол, не ближе двух шагов, подняла колени к груди и положила тряпку с кашицей рядом с собой, не протягивая ему. Голодного не зовут, еду не суют. Я сидела и ждала. Фонарь стоял за спиной: свет падал мне на спину, а его лицо оставалось в тени. Через минуту он подвинулся. Через две — подполз ближе. Через три его маленькие холодные пальцы легли на тряпку. Я не шевельнулась.

Он ел медленно, глядя на меня из-под ресниц. Когда поднял глаза, я увидела в них вопрос, который он не решался задать. Я ответила сама.

— Я не уйду, пока ты не доешь.

Он доел. Я размочила ему вторую корочку, подлила воды. Он пил, вода стекала у него по подбородку, и я вытерла ему лицо краем своего рукава: другого полотна не было. Браслет на моем запястье впервые за день потеплел, холод ушел к пальцам, как отходит вода от берега. Ни разу не солгала мальчику. Впервые за всю эту историю я сказала вслух правду, которая ничего мне не стоила.

— Я сплю здесь, если ты не против, — сказала я Тиену.

Он кивнул. Я обернулась к двери, где в проеме стоял Каэл и смотрел на меня. У него впервые опустились плечи — не сломалось, просто отпустило. Я подняла руку и показала на ключ у него на поясе.

— Оставь дверь открытой. Он не убежит. Он напуган.

Каэл снял ключ и положил на каменный выступ у двери. Я видела, чего ему это стоило. Он ушел, и шаги были тяжелыми. Тиен посмотрел на меня.

— Ты палач? — спросил он.

— Да.

— Ты меня убьешь?

— Нет.

Браслет молчал. Я впервые за день не чувствовала на запястье ничего, кроме его теплой медной кромки. Я легла рядом с мальчиком на солому, положила сумку с приговором под голову и закрыла глаза. На левой руке у меня лежал браслет-метка, на безымянном пальце — его кольцо, под корсажем — бляха палача, а в поясной сумке — королевский приговор, по которому следовало казнить весь его род, включая этого мальчика. Браслет дрогнул, и холод прошел от запястья к локтю. Я стиснула зубы, повернулась на бок и стала слушать, как дышит ребенок.

Он заснул через несколько минут, а я лежала и слушала его дыхание, и думала о том, что утром мне придется встать, выйти из этой каменной норы, надеть платье поверх исподнего и пойти к Гарену за бумагой о непричастности, потому что без нее меня первой возьмут под топор, как только дознаватель вернется с новой невестой и королевской печатью на браслет. Я подумала это, и браслет на запястье снова кольнул холодом, и я перестала думать и стала считать его выдохи. На семьдесят третьем выдохе я уснула.

Глава 2. Браслет в храме

Дверь в храмовую канцелярию была тяжелой, дубовой, с бронзовым кольцом, которое обжигало ладонь даже через перчатку. Я толкнула ее плечом, вошла, стряхнула снег с плаща и сразу сказала, не здороваясь, потому что в канцелярии здороваются только с теми, кого ждут:

Мне нужно записаться невестой Каэла Иррена.

Жрец за столом поднял голову. Невысокий, сухой, с аккуратной седой бородкой и глазами человека, который привык считать чужие долги раньше, чем люди заканчивают говорить. Он положил перо, посмотрел на мою бляху палача на поясе, потом на мое лицо, потом снова на бляху.

Мастер Торвен, - сказал он ровно. - Вы знаете, что Иррены сейчас под королевской опекой.

Я знаю, что у их дома стоят стражники, а брат лорда сидит в темнице. И знаю, что защита рода открывается только для кровной невесты. Я была ею шесть лет назад, и я намерена стать ею снова.

Он не удивился. Это было хуже, чем если бы удивился. Значит, ждали. Значит, кто-то уже просчитал, что я приду.

Есть цена, - сказал жрец. - Долговое обязательство храму. Вы подпишете его своей кровью, потому что обычной подписи для невесты опального рода недостаточно. Вы будете должны храму столько, сколько стоит браслет-метка, который мы на вас наденем. Долг гасится службой. Если браслет снимете раньше срока или умрете, долг переходит на ваш род. Если род откажется платить, мы выставляем тело на торги.

У меня нет рода. Отец умер, мать умерла, брат погиб на войне. Род Торвен - это я и мой ученик пятнадцати лет, который еще не умеет точить нож как следует.

Жрец кивнул, будто я подтвердила то, что он уже записал.

Я села на скамью напротив него. Достала из поясной сумки чистый лист, который прихватила в суде, и подвинула к нему. Он развернул передо мной обязательство - длинное, с мелким шрифтом, с оговорками про интересы храма, про возврат метки в случае развода, про неустойку, если невеста войдет в дом с целью, противной интересам рода.

Последнее я перечитала дважды. Противной интересам рода. Это могло означать что угодно, включая казнь.

Если я войду в дом с целью спасти ребенка из темницы, это против интересов рода?

Жрец посмотрел на меня так, словно я спросила, какого цвета снег.

Это против интересов короны, мастер Торвен. Род сейчас - это корона. Решайте.

Я взяла его перо, обмакнула в чернила, подписала внизу обязательства. Потом он подал мне серебряную иглу, я кольнула большой палец и приложила кровь к печати под текстом. Бумага зашипела, будто обожглась, и на секунду мне показалось, что она вспыхнет.

Браслет лежал на бархатной подушечке. Тонкий, серебряный, с гравировкой в виде чешуи - родовой знак Ирренов. Жрец взял мое левое запястье, повернул ладонью вверх, и его пальцы были холодные, как у мертвеца.

Браслет читает ложь, - сказал он негромко. - Каждое слово, которое вы скажете в стенах дома, проверяется печатью. Ложь даст холод. Правда снимет. Снять браслет без жреца нельзя. Если попробуете - рука почернеет до локтя.

Я знала. Я читала это в городском реестре палачей, когда готовилась к делу Ирренов. Теория и практика - разные вещи.

Он защелкнул браслет.

Холод пришел сразу, без предупреждения, будто кто-то плеснул ледяной водой изнутри кости. Я сжала зубы, чтобы не дернуться. Холод пошел вверх по предплечью, до локтя, потом отступил, свернулся где-то под кожей и остался там, тихий, готовый.

Встаньте, - сказал жрец. - Проверим, на месте ли метка.

Я встала. Он смотрел на браслет, потом на мое лицо.

Мастер Торвен, - сказал он после паузы. - Когда вы в последний раз были невестой Иррена, вас оставили у алтаря. Зачем вы возвращаетесь?

Я молчала секунду, потому что это был не протокольный вопрос, а человеческий, и он имел право на честный ответ только в том случае, если я доверяла жрецу. Я не доверяла.

Потому что у меня есть работа, которую нужно сделать, и эта дверь открывается только так.

Браслет на запястье дрогнул - короткий укол холода, как подтверждение. Правда. Жрец заметил, я заметила, что он заметил.

Хорошо, - сказал он сухо. - Завтра в десятый час приходите за платьем. Оно хранится в нашем складе, готовое к церемонии. И мастер Торвен, - он посмотрел мне в глаза, - если вы войдете в дом Ирренов с приговором в поясной сумке, печать рода узнает. Она узнает, что невеста пришла убивать. И тогда холод в вашем запястье станет последним, что вы почувствуете.

Я кивнула, взяла свою сумку, поправила бляху на поясе и вышла.

На пороге я остановилась и посмотрела на браслет. Серебро лежало на моей коже ровно, плотно, как вторая кость. Я пошевелила пальцами - холод отозвался сразу, готовый, ждущий первого слова-лжи.

До завтрашнего утра я была просто городским палачом с бляхой и приговором. С завтрашнего утра я становилась невестой, которая пришла в дом, где когда-то должна была стать женой. И каждое слово, которое я скажу Каэлу Иррену, будет стоить мне холода в кости.

Я засунула руки в карманы плаща и пошла к выходу. Снег падал густо, и на белом листе бумаги, торчавшем из моей поясной сумки, оставался мокрый след от королевской печати.