Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 2)

— Понимаю.

— И что браслет-метка считывает ложь, и при нарушении клятвы долг переходит на ваш род.

Я кивнула. Он открыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и перо с серебряным наконечником. Отговаривать меня он не будет: жрецы не отговаривают тех, кто сам пришел подписывать.

Он начал писать. Я ждала, глядя в окно, за которым стояла телега с мокрым холстом и сбитым колесом. На его столе лежала оловянная чернильница в форме раскрытой книги — дешевая вещь. Мне не было до нее дела. Мне было дело до браслета.

— Цена записи, — сказал он, не поднимая головы, — сто двадцать серебряных единовременно или долговое обязательство на семь лет службы при храме. Палачи редко платят единовременно.

— У меня нет ста двадцати. Я подпишу обязательство.

— Вы понимаете, что семь лет — это не срок, в течение которого вы передумаете.

— Я не передумаю.

Он помолчал и подвинул мне перо. Холодок прошел по пальцам — не магия, просто металл в нетопленном храме. Я расписалась. Подпись вышла ровная, без росчерка: я привыкла не ставить росчерков. Жрец взял лист, посыпал песком, сдул, сложил вчетверо и спрятал в шкатулку у локтя.

— Браслет, — сказал он. — Левую руку.

Я протянула руку, и он достал из ящика тонкий серебряный обруч с гравировкой. Внутри обруча что-то блеснуло зеленым — печать храма, впаянная в металл. Он надел браслет мне на запястье, обруч сомкнулся сам, без щелчка, и по запястью прошел холод — резкий, до кости. Я сжала пальцы, чтобы не дернуться.

— Каждое слово-ложь будет ощущаться как лед в костях. Это не угроза, это условие договора, — сказал он тихо.

— Я поняла.

Я убрала руку под стол и посмотрела на браслет. Он лежал плотно, не сдвигался, и внутри него мерцала зеленая точка. Я поняла, что теперь каждое мое слово в доме Ирренов будет стоить мне боли. Я подумала о приговоре в сумке и поняла, что одно упоминание его вслух в чужом доме станет невыносимым. Меньше слов — меньше лжи.

Жрец протянул мне узкий конверт.

— Свадебное платье для невесты рода Ирренов хранится в нашем складе. Вы получите его сразу после записи. Там же найдете кольцо жениха, которое мы сохранили со дня расторгнутой помолвки. — Он помолчал. — Его принес ваш жених шесть лет назад и попросил хранить до возвращения невесты.

У меня дернулась щека. Я взяла конверт, сунула в сумку рядом с приговором, и сумка стала тяжелее.

— Кольцо он принес сам? — спросила я, не оборачиваясь.

— Сам. Лично. В день, когда пришла королевская стража.

Я толкнула дверь и вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил мне в лицо, и я поняла, что браслет на запястье больше не мерцает. Он просто лежал, тонкий и серебряный, и ждал первой лжи. На сорок седьмом шаге пальцы левой руки начали мерзнуть, хотя на дворе стоял сухой осенний день.

Храмовой склад помещался во дворе, за низкой аркой, и пах нафталином и лавандой — жрецы сыпали лаванду от моли, и у меня от этого запаха першило в горле. Я толкнула дверь плечом, она открылась с сухим скрипом. Внутри стояли три сундука с клеймом Ирренов — драконья лапа, свернутая в кольцо.

Я открыла ближний сундук. Платье лежало сверху, аккуратно сложенное, ткань тяжелая, темно-зеленая, с серебряной нитью по подолу. Я подняла его и сразу почувствовала, что оно чужое — по крою, по весу, по запаху чужих духов, въевшихся в складки. Его шили на ту, прежнюю невесту, у которой были мягкие руки и тонкая талия. Я расправила корсаж на колене, провела пальцем по шву: нитка местами истлела, кое-где торчали булавочные головки. На внутренней стороне подола кто-то аккуратно пришил крошечный кармашек. Я раскрыла его и достала сложенный вчетверо лист. Расписка прежней невесты. Чернила выцвели, подпись читалась: Эльна Норвен, добровольно, в пользу храма, без возврата. Я спрятала лист обратно в кармашек.

Потом достала из-под платья бархатный футляр, а из футляра — кольцо. Кольцо было простое, мужское, из темного серебра, с узором в виде драконьей лапы. Он носил его на мизинце шесть лет назад, когда мы стояли у алтаря и он сжимал мою руку так, словно у него дрожали пальцы. На внутренней стороне ободка была выгравирована одна буква — «Я». Я провела по ней подушечкой большого пальца, и браслет на запястье едва заметно кольнул холодом, хотя я не солгала ни словом.

Я стянула через голову куртку и рубаху, одела платье поверх исподнего и начала затягивать шнуровку сама, как затягивают ремень на чужом коне. Корсаж сел плотно, швы на груди натянулись, под мышками стало тесно. Юбка была длинная, подол я подобрала булавкой, чтобы не цепляться за порог. Платье пахло чужой кожей, чужой пудрой и храмовой лавандой. Я забрала волосы под сетку, бляху палача убрала под корсаж — холодный круг лег на ребра. Сверху снова накинула куртку: без куртки меня бы не пустили через город, а в куртке поверх платья я выглядела как женщина, которая несет подменное платье в узле. Это меня устраивало.

Я сняла кольцо с ладони и надела на безымянный палец левой руки. Оно прошло свободно: пальцы за шесть лет стали грубее и тоньше. Браслет-метка на запястье дрогнул — кольцо записано в контракт как часть брака. Теперь левая рука от запястья до мизинца была обвязана чужими условиями, как бечевкой.

Я вышла со склада, заперла дверь, отдала ключ жрецу у ворот и зашагала к реке. К дому Ирренов нужно было идти через мост, и на мосту меня бы увидели все — и стража, и сплетники, и Гарен, сержант при осаде, которому я обещала бумагу о непричастности. Мне нужно было, чтобы меня увидели в платье, в кольце и с браслетом, но без бляхи палача на виду. Пусть думают, что невеста вернулась. Пусть не думают, зачем она вернулась.

На подходе к мосту я остановилась у лотка с сушеными травами, купила пучок мяты и две горсти можжевельника. Торговка Ольха посмотрела на меня, на куртку поверх платья, на кольцо, и прикусила нижнюю губу, чтобы не улыбнуться слишком широко.

— Ну, девочка, — сказала она тихо. — В дом к дракону собралась?

— По делу, — ответила я.

— Дело у невесты одно, — сказала она и сунула мне под бумажный сверток с мятой маленький узелок. — Зверобой и кора ивы. Ребенку пригодится, если у него жар. И не благодари, я запишу.

Я кивнула и пошла дальше. На мосту ветер бил в юбку, подол хлестал по щиколоткам. Если меня сейчас смоет, никто не узнает, где лежит приговор. Первая разумная мысль за день. Почти улыбнулась. Почти.

За мостом начиналась улица Ирренов. На углу стоял Гарен, сержант королевской стражи, в своей помятой кольчуге. При виде меня он выпрямился и переложил алебарду из одной руки в другую.

— Ясна, — сказал он нервно. — Ты в этом уверена?

— Уверена.

Ворота за его спиной были те же — дуб, кованые петли в форме драконьих крыльев. Но двор за ними изменился. Раньше здесь пахло жасмином и подогретым маслом для ламп. Теперь пахло железом, мокрой псиной и чем-то кислым, лечебным. Каэл стоял на пороге, чуть расставив ноги, как стоят те, кто ждал у двери всю ночь и не сел, потому что боялся уснуть.

— Ясна, — сказал он. Не мое имя. Звук.

Браслет на левом запястье отозвался первым. Холод прошел по коже, как вода, пролитая изнутри, и я стиснула зубы так, что свело скулы. Я не соврала ему ни слова. Я назвала его имя вслух, и браслету этого хватило. Считыватель лжи, купленный на мои деньги. Каэл увидел, как я дернула рукой, потом медленно разжала пальцы и положила ладонь на кованый засов. Он не спросил. Он узнал.

— Где мальчик? — спросила я.

Он коротко мотнул головой в сторону двери в левом крыле.

— В темнице. Под моей комнатой. Я не спускал его в подвал с крысами.

— А старая невеста?

— Уехала вчера с дознавателем. Я думал, ты знаешь.

Знала. Ольха рассказала мне на базаре за миску супа и плошку горячих углей. С тех пор в голове сидела цифра: двое суток. Двое суток, чтобы войти, осмотреть мальчика, вывести или спрятать, подменить приговор в сумке на чистый лист и уйти до того, как дознаватель вернется с новой невестой и королевской печатью на браслет. Я засунула руку в поясную сумку и нащупала свернутый лист с королевской печатью. Браслет отозвался холодом до локтя. Я сжала лист сквозь кожу и потащила его наружу.

— Дай мне фонарь, — сказала я.

Каэл не двинулся.

— Ты не палач, — сказал он. — Ты Торвен.

— Я и то и другое. И если ты хочешь, чтобы твой брат дожил до утра, мне нужен фонарь, чистая тряпка и минута, чтобы осмотреть его так, как меня учили. Не как невесту. Как лекаря при тюрьме.

Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу. Я стояла на своем, потому что за моей спиной была королевская печать и медная бляха под корсажем. Мальчик в темнице, если его не кормили двое суток и не показывали солнца, уже не верит никому, кто входит с ключом.

— Сейчас, — сказала я.

Каэл развернулся и пошел внутрь. Я шагнула за ним и закрыла за собой створку ворот. Звук закрытой двери прошел по двору, как камень, брошенный в колодец. Из-под крыши левого крыла вышла Мейра, экономка, и увидела меня. Она не поклонилась. Она посмотрела на мой браслет, потом на бляху под корсажем, потом на Каэла, и я прочла в ее глазах все, что она думала обо мне за последние два года.

— Он не ел со вчерашнего утра, — сказала она.

— Я знаю. У вас есть кипяченая вода?

Она не ответила, пошла на кухню, и я услышала, как звякнула крышка котла. Я пошла за ней: кормить ребенка начинают с воды, а воду в чужом доме я не доверяла никому, кроме себя. Мейра доставала из шкафа глиняный кувшин. Я подошла, сняла крышку, понюхала: вода пахла железом и мокрой глиной. Я вылила ее в раковину, набрала из большого котла, проверила пальцем температуру, накрыла кувшин чистой тряпкой и поставила ближе к очагу.