Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода (страница 1)
Александр Витальиев
Палачиха для дракона. Ложная жена опального рода
Глава 1. Бляха палача
Скрип подошв по мрамору суда я услышала прежде, чем успела развязать узел на рукаве. Пуговица на левом манжете вечно цеплялась за кожаный ремень сумки, и я каждый раз поправляла ее на ходу, чтобы не выглядеть так, будто меня только что вытащили из темницы. Сегодня узел не поддавался. Я дернула сильнее, нитка затрещала, и я заставила себя остановиться: суд не любит нервных рук. Я разжала пальцы и посмотрела на собственные ладони — сухие, в мелких порезах от вчерашней чистки инструмента. Так выглядит человек, который боится. Бояться перед королевским судом нельзя. Бояться можно дома, потом, когда закроешь дверь.
Зал был почти пуст. На каменном полу лежала полоса света из высокого окна, и я шагнула в нее, чтобы меня было видно. Впереди, за тяжелой дубовой стойкой, сидел секретарь с песочными часами, а за ним — судья Ройх, в мантии, от которой пахло старым воском и чужим потом. Когда я работала подмастерьем, меня дважды вызывали сюда свидетелем, и я запомнила, что Ройх всегда пил горький отвар, от которого потела спина.
— Ясна Торвен, городской палач, — сказал Ройх, не поднимая глаз от бумаг. — По делу об измене рода Ирренов.
— Да, ваша милость.
Он поднял глаза. Не злые, не добрые — рабочие, как у человека, который сортирует бумаги, а не судьбы. Мне стало холоднее, чем от зимнего сквозняка.
— Корона поручает вам приговор по списку осужденных. — Он положил на стойку свернутый лист с королевской печатью, красной, как запекшаяся рана. — Полный список рода, мужчины и женщины старше двенадцати лет. Один ребенок отдельно. По нему решение примете вы сами на месте, если сочтете, что он способен нести ответственность.
Я взяла лист обеими руками: печать короля не любит, когда ее хватают одной ладонью. Бумага была плотной, холодной, чуть шершавой по краю. Я развернула ее ровно настолько, чтобы прочесть первое имя. Иррен. Второе. Иррен. Третье. Я знала эту фамилию. Шесть лет назад я стояла в храме в свадебном платье, шитом под эту фамилию, и ждала мужчину, который не пришел к алтарю. Его звали Каэл. У него был младший брат. Я помнила лицо мальчика — круглое, серьезное, с отцовской ямочкой на подбородке.
— Ясна, — повторил Ройх. — Вы меня слышите?
— Слышу, ваша милость.
— Если вы откажетесь, корона пришлет другого палача. Того, который не будет задавать вопросов и не будет смотреть в список.
Он сказал это ровно, как диктуют цену за хлеб. Я поняла. Другой палач не будет смотреть в список, потому что ему все равно, чья фамилия стоит в графе «осужденные». Ему заплатят за работу, и он сделает ее чисто, без сантиментов. Я уже сделала паузу, когда прочла первое имя, и Ройх заметил и ждал, не откажусь ли я прямо здесь.
— Я не отказываюсь, — сказала я. Голос ровный.
Секретарь подвинул ко мне по стойке тяжелую бронзовую бляху с моим именем. Я взяла ее, и холодный металл впился в ладонь. На бляхе выбита корона, под ней мое имя, под именем — номер дома в квартале палачей. Я закрепила бляху на поясе, слева, поверх сумки. Приговор лег в сумку поверх бляхи. Рабочий набор.
— Когда приступаете? — спросил Ройх.
— Сегодня к вечеру, ваша милость.
Он кивнул. Я развернулась и пошла к выходу, считая шаги, чтобы не думать. У двери достала из кармана маленький гвоздь и закрепила наконец ту пуговицу на манжете, которая не давала мне покоя всю дорогу. Гвоздь вошел в ткань с тихим хрустом. Я вышла на крыльцо, и холодный воздух ударил мне в лицо. До обеда мне нужно было успеть в храмовую канцелярию: без записи о фиктивном браке я не пройду через защиту дома Ирренов и не доберусь до младшего брата. Я подумала это и тут же приказала себе не думать. Думать буду потом. Сейчас у меня в сумке лежал королевский приговор на род, в котором я когда-то должна была стать женой, а стала палачихой.
Квартал палачей встретил меня запахом дыма и мокрого тряпья: соседи вывесили белье, и оно пахло не мылом, а рекой, в которой его полоскали. Я шла быстро, потому что хотела попасть домой раньше, чем меня догонит служка с вызовом. Корона не любит, когда палач идет пешком от суда, она любит, когда палача ведут.
Мой дом стоял третьим от переулка мясников, крыльцо просело так, что зимой я ставила ногу на третью доску, пропуская вторую. Внутри пахло кровяной колбасой и пивом: сосед через стену жевал свой завтрак. Я толкнула дверь плечом и вошла; сумка с приговором стукнула меня по бедру. Я не стала снимать пояс, повесила плащ на крюк и пошла в кухню.
На столе лежал вчерашний список трав. Я зажгла свечу, поставила ее в глиняный подсвечник с трещиной и разложила листы. Перечень на завтра: сухая кора, живица, чистая пенька для тампонов, бутыль спирта. Денег у меня на полторы недели, потом должен прийти заказ от старой вдовы из южного квартала. Я знала цену каждой траве и каждой услуге: два серебряных за выход в суде и медная монета за каждый час ожидания; три медных за перевязку в переулке, пять за снятие швов; в темнице цен не называют вслух.
На стук я не вздрогнула. Я отложила перо, вытерла пальцы о передник и пошла к двери. На пороге стояла Ольха, моя соседка-травница, и держала глиняный кувшин, прикрытый тряпицей. От кувшина пахло мятой и можжевельником. Ольха никогда не приходила без повода, но повод всегда был чужой, не мой.
— Ясна, — сказала она базарно-ласковым голосом, которым торговала зелья на углу. — Ты сегодня рано.
— Суд рано, — ответила я. — Заходи.
Она вошла, поставила кувшин на стол, посмотрела на мою сумку и отвела глаза. Так смотрят на чужую болячку: спросить не хотят, но ждут, что скажу сама. Я не стала. Налила ей воды в кружку, себе не налила и села напротив, сложив руки на коленях. В моем доме не принято пить чужое, не узнав цену.
— Слышала я, — начала Ольха и осеклась. — Ну, ты знаешь, что слышала.
— Не знаю. Говори прямо.
— Что тебя посадили на род Ирренов. Что список полный. Что и ребенка тоже. — Она понизила голос. — Ясна, ты же его знала. Жениха-то своего.
Я промолчала. Каэл Иррен. Свадебное платье, которое я мерила в храме. Ступени, на которых я стояла одна. Пустой алтарь. Я помнила, как пахло в храме — ладаном и мокрой шерстью, потому что был ноябрь и шерсть сушили у жертвенника. Помнила, как меня везли домой в закрытой повозке; я не плакала, потому что плакать было некому. Потом пришла мать и сказала, что я дура. Я согласилась.
— Я работаю по списку, — сказала я. — Не по лицу.
— Работаешь, — кивнула Ольха. — Только ребенок-то маленький. Слышала, лет шесть. Может, семь.
— Я слышала.
Она посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят на вещь, которую хотят купить, но боятся цены.
— Если ты его выведешь, я спрячу. У меня подвал сухой.
— Нет, — ответила я. — Спасибо.
— Ясна.
— Нет, Ольха. Я палач. Я не могу его вывести и не могу не вывести. Я могу выбрать только порядок.
Она помолчала, допила воду, поставила кружку и встала. У двери обернулась.
— Ты же его любила, — сказала она. Это был не вопрос.
— Я любила человека, который не пришел к алтарю, — ответила я. — Это разные вещи.
Она ушла. Я закрыла дверь на засов, вернулась к столу и посмотрела на кривое перо, которым писала список. Я не выбросила его, потому что привыкла. Взяла перо, подвинула чистый лист и написала сверху: «Храмовая канцелярия. До обеда. Запись. Долг. Браслет». Под этим дописала: «Дом Ирренов. Калитка. Мальчик. Тайник». Перечитала, зачеркнула последнюю строку — планы не пишут на бумаге, которую могут увидеть, — порвала лист на четыре части и бросила в печь. Огонь принял бумагу охотно.
Я встала, надела плащ, поправила сумку на бедре и пошла к двери. У порога посмотрела на свои руки — сухие, в мелких порезах, с въевшейся желтизной от трав. Этими руками я сегодня к вечеру должна буду открыть приговор и прочесть вслух имена. Эти же руки завтра утром будут перевязывать мальчика, если я успею его найти раньше, чем список дойдет до темницы. Я приказала себе не думать. Сейчас у меня в сумке лежал королевский приговор, в кармане — гвоздь для чужого манжета, а в голове — цена мяты и можжевельника, которую я никогда не смогу оплатить.
Я вышла на крыльцо и зашагала к храмовой канцелярии. Переулок пах дымом и мокрым тряпьем, и я считала шаги, чтобы не оглядываться.
Храмовая канцелярия помещалась в низком каменном нутре, пахнущем сургучом и старой бумагой. Дверь заедала в нижнем углу, и я толкнула ее плечом. За столом у окна сидел жрец Тавен, который принимал записи по вторникам и четвергам, и я пришла в его четверг. Он поднял голову, посмотрел на мою бляху палача, потом на поясную сумку и быстро убрал улыбку. Жрецы улыбаются тем, кто приносит золото. Мне он улыбаться перестал давно.
— Ясна Торвен. По делу о записи, — сказала я.
— Слушаю. — Он подвинул ко мне чистый лист и положил ладонь на угол стола, словно защищая свой порядок. — Какому делу?
— Брак. Фиктивный. По праву кровной невесты. Имя жениха — Каэл Иррен, род Ирренов, дом под королевской стражей.
Он убрал ладонь. Пальцы у него были тонкие, с чернильным пятном на среднем. Он сложил их домиком — поза человека, который собирается тебе отказать.
— Невеста, — повторил он. — Вы?
— Я.
— Вы понимаете, что фиктивная запись идет через долговое обязательство храму. Личное. На ваше имя.