Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 9)

Он достал из кармана маленький медный ключ и протянул мне на ладони. Я взяла его и тут же отдала Элю, который стоял за нами на цыпочках. Мальчик сжал ключ обеими руками и спрятал за пазуху.

Дарвен смотрел на меня так, будто видел впервые. Я не выдержала его взгляд, отвернулась и пошла к себе. В коридоре пахло холодным камнем и дымом его сигареты. Завтра я начну считать его уголь заново — потому что теперь в доме есть еще один рот, о котором я буду знать.

Под браслетом было тихо. Но я уже знала: эта тишина — не конец. Это только пауза перед тем, что он мне не сказал.

Глава 4. Печать на ладони

Утро пришло с гарью. Печка в лечебной трещала так, словно грызла собственные дрова. Я подвинула лавку к столу, положила чистую тряпицу в миску с отваром коры и зверобоя и только тогда посмотрела Элю в плечо.

Угольная копия печати Ашт, нарисованная поверх старого ожога, отливала синевой, будто ее подновляли вчера. Под ней кожа стянулась в глянцевую корку, и если нажать, из-под корки выступала мутная сукровица.

— Это она, — выдохнул Эль, не поднимая головы. — Мира.

— Когда была?

— Утром. Сторож впустил по записке Тивера.

Я стянула перчатки. Пальцы дрожали — от холода, не от страха. За дверью потянуло вишневым табаком. Тивер не уходил из замка, он курил под лестницей и ждал, что я испугаюсь и уйду.

— Тихо, — сказала я и положила ладонь Элю на здоровое плечо. — Будет жечь, но недолго.

Я взяла медную миску и начала смывать угольную копию. Под ней ожог оказался глубже, чем я думала: кожа лопнула и засохла, а под ней, как под панцирем, скопилось тепло. Мира Нотт работала грубо, рваные края бинтов выдавали руку, которой не привыкли лечить, а лишь отмечать визит. Она не лечила, она делала так, чтобы совет мог сказать «мальчик слаб, его надо убрать из дома».

Дверь скрипнула. В лечебную вошел Дарвен. От него пахло железом, холодным потом и чужим — розовым маслом Ирсы Ланн. Печать под моим браслетом кольнула, и я не отдернула руку.

— Тивер привез письмо от Ирсы, — сказал он, не глядя на меня. — Она пишет, что мальчик болен и его надо отдать под опеку короны.

— Кто у мальчика был?

— Мира. Смотрела ожог, считала пульс, записала цвет кожи. Сказала, что мальчик слаб и его надо везти в столичную лечебницу для призрения сирот.

— А ты?

— Я сказал, что мальчик дома.

Я промокнула ожог чистой тряпкой. Эль дернулся, но смолчал. Мне нужно было понять, почему у него поднялась температура. Жар шел от ожога, а не от простуды, я пощупала лоб, шею. Горячий, как утренняя печка.

— У него лихорадка, — сказала я вслух, чтобы и Дарвен слышал. — Кто-то втер ему под ожог мазь, от которой поднимается жар. Кто, кроме Миры, мог сюда войти?

Дарвен промолчал. Печать кольнула снова, сильнее, под самое ребро. Тогда я посмотрела ему в лицо.

— Если ты знаешь, что это сделала твоя мать, скажи сейчас. Мне нужно лечить мальчика, а не играть в твои тайны.

Он не ответил. Я выпрямилась, сняла браслет с запястья и положила его на стол рядом с миской. Браслет дрогнул, синеватая искра пробежала по металлу и ушла в дерево. Печать рода Ашт, та самая, что связывает мужа и жену на ложь, впилась в стол, как в живое, и по рукам у меня прошелся холод, а потом жар, такой, словно кто-то окунул кисти в кипяток. Дарвен дернулся. Я увидела, как его скулы свело судорогой, как он стиснул зубы, чтобы не застонать.

— Это не мать, — выдавил он. — Это Тивер.

Я взяла тряпку и промокнула Элю лоб. Печать пульсировала ровно, потому что он сказал правду.

— Тогда мы оба в его руках, — ответила я.

Эль приподнялся на локте и посмотрел на меня так, будто впервые увидел человека, а не ту женщину, которую привезли, чтобы закрыть чужой позор. Я подвинула ему кружку с отваром, он выпил. На кружке остался след от его губ, серый, с привкусом золы. Утром я вымою кружку, вечером впишу в свою тетрадь: «Мира Нотт втерла ожоговую мазь, вызвала жар, совет получил повод сказать, что мальчик не жилец. Тивер знал. Дарвен узнал только сейчас».

Я натянула браслет обратно. Холод металла обжег кожу, и печать на миг замерла, выжидая, что я совру первой. Я не соврала.

Когда я застегнула браслет, в горле пересохло. Я потянулась к кувшину с водой у стены. Пальцы дрожали уже по-настоящему, не от холода, а от того, что я только что вынула правду из человека, который привык лгать вполоборота. Дарвен стоял у двери, и я впервые видела, как он держится за косяк. Костяшки побелели.

Эль перевел взгляд с меня на дядю и обратно. Мальчик понимал больше, чем ему было позволено знать в его возрасте, и от этого его худые плечи под тонкой рубашкой казались еще уже.

— Это правда, что ты меня вписала? — спросил он тихо.

— Утром внесу по форме, — ответила я. — А сейчас пей.

Он выпил отвар до дна. Я забрала кружку, поставила на край стола и заметила, что угольная копия печати на его плече расплылась от пота и стала похожа на размытую тень. Под ней кожа дышала жаром. Тивер знал, что делал, когда отправлял Миру к ребенку. Совету нужен был не мальчик, а повод сказать «род Ашт не способен содержать сироту, передайте землю опекуну». Мира дала им этот повод: мальчик слаб, мальчик болен, мальчик не жилец.

Дарвен отлепился от косяка. Шагнул к столу, и я поймала себя на том, что отступаю, не от страха, а от запаха. Розовое масло Ирсы Ланн смешалось с его потом и холодным железом, и от этого сочетания меня мутило. Печать под браслетом снова кольнула, но я перехватила его взгляд и не отвела глаз.

— Если твой дядя думает, что мальчик не доживет до совета, — сказала я ровно, — то он плохо знает, как я лечу ожоги.

Дарвен остановился. В лечебной было тесно: стол с Элем, лавка, медная миска, браслет на краю, я между ними. Он смотрел на меня так, словно впервые видел не бумагу из договора, а человека, который будет спорить с его родом за чужого ребенка. Я выдержала его взгляд, потому что печать ждала, кто из нас дрогнет первым.

— Я не думаю, — ответил он. — Я знаю, что Тивер ждет этого к вечеру. Поэтому Миру он и привез.

— Мира нам больше не войдет. Я запишу в тетрадь: осмотр посторонней знахарки без подписи хозяйки, считать недействительным. Бранн подтвердит. Сторм подтвердит. Кейра подтвердит.

Дарвен смотрел на мои руки, на тонкие запястья, на браслет, на пальцы, испачканные отваром и золой. Потом опустил взгляд на Эля, и в его лице впервые мелькнуло что-то, кроме досады. Не нежность, до нее было далеко. Страх. Обычный мужской страх за мальчишку, который ночует в запертой комнате, пока совет решает, жив он или нет.

— Бинты где? — спросил он.

— В корзине у двери. Чистые сверху, грязные снизу. Не перепутай.

Он подошел к корзине, взял чистый моток и вернулся к столу. Я уступила ему место у Эля и сама отошла к лавке, чтобы не мешать. Дарвен бинтовал плечо мальчика неумело, но осторожно. Эль терпел молча, со сжатыми губами. Я смотрела, как мужчина перевязывает племянника, и думала о том, что цена чужой вины измеряется не землями и не печатями, а вот этими грязными бинтами, которые он учится держать ровно.

Дарвен закрепил повязку, выпрямился и посмотрел на меня через стол.

— Совет соберется после полудня, — сказал он. — Тивер отправил гонца на рассвете. Если они уедут с мальчиком, обратно он не вернется. Лечебница для таких, как он, это место, откуда выходят только в гробу.

— Тогда я внесу его в реестр сегодня. Пока Тивер собирается. Дай мне час.

Я села за стол, открыла тетрадь и начала писать. Почерк у меня был четкий, бухгалтерский. «Эль, племянник лорда Ашт, принят воспитанником лечебницы при замке Ашт по праву хозяйки дома Ливеи Ронн. Основание: статья договора о сиротах, принятых в род, и нужда в постоянном уходе после ожогов». Подпись, дата, печать моего перстня.

Дарвен стоял надо мной и смотрел, как я вывожу буквы.

— Зачем тебе это? — спросил он тихо.

Я не подняла головы.

— Потому что завтра мне нужен живой замок, а не пепелище.

За стеной снова щелкнула трубка. Табак докурили, но шагов не было. Тивер Ашт ждал, когда я испугаюсь и уйду. Я не ушла. Я дописала строку, посыпала чернила песком и протянула тетрадь Дарвену.

— Подпиши как лорд, — сказала я. — И пусть Кейра снесет Бранну. Через час мальчик будет числиться за мной, а не за советом.

Он взял тетрадь, и его пальцы дрогнули. Не от печати, от того, что впервые за долгое время кто-то предлагал ему не приказ, а работу рядом.

— Где твоя печать? — спросила я.

Он молча расстегнул ворот рубашки и вытащил на шнурке медный оттиск с драконьей чешуей. Печать была холодной, без привычного жара, потому что он впервые за месяцы не лгал о мальчике. Я подставила ему чернильницу, и он поставил оттиск под моей подписью.

Когда мы оба выпрямились, Эль уже спал, уткнувшись лбом в край стола. Его дыхание было ровным, и я поверила, что он доживет до вечера.

Я сложила тетрадь, сунула в карман передника и пошла к двери. На пороге остановилась.

— Ужин в малой столовой, — сказала я. — На троих. И без розового масла.

Дарвен не ответил, но я услышала, как он тихо выдохнул за моей спиной. Это было почти согласие.

Утром я стояла у двери в лечебную с миской горячей воды в руках и слушала, как за стеной кто-то чиркает спичкой. Вишневый табак уже не пах, Тивер докурил и ушел, но зола в трубке еще тлела, и от этого воздух был кислый, будто в комнате остывал чужой гнев. Я толкнула дверь плечом и вошла, прижимая миску к груди, чтобы не расплескать.