Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 11)

— Кто велел?

— Мать Дарвена Ашта. Она в монастыре Святой Мары. Но она написала.

Я взяла саквояж из ее рук. Он был тяжелее, чем выглядел, и пах лавандой, пчелиным воском и застарелой тревогой. Так пахнут вещи, которые перекладывают из рук в руки и не открывают.

— Поставь. Иди к Ронне, скажи: два чайника, чистая скатерть в большой зал. Четыре прибора. Чай будет в седьмом часу. Если спросит, для кого, для королевского советника.

Кейра кивнула, не уточняя, откуда я знаю, что советник приедет к семи. Ее научили не уточнять. Это было видно по тому, как она переставляла ноги, мягко, по-служительски, чтобы не мешать тем, кто платит.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и отнесла саквояж в свою комнату. Щелкнула щеколда. Свеча на столе давала мало света, но мне хватило.

В саквояже лежали: запечатанное письмо с выцветшей сургучной печатью Ашт, лента, которой перевязывали что-то круглое и тяжелое, металл, не ткань, чистая рубашка Дарвена, сложенная так, как складывают мужскую рубашку в дорогу, сгибом к сгибу, пуговицами вниз, и маленькая берестяная коробочка с моим именем, написанным незнакомой рукой.

Я вскрыла письмо. Бумага была тонкая, дорогая, с водяным знаком Ашт, тот же цветок, что на медной пластине в двери восточного крыла. Почерк ровный, без наклона, с длинными хвостами у «д» и «у». Рука, привыкшая подписывать приговоры, а не счета.

«Если ты читаешь это в доме моего сына, значит, я ошиблась. Я думала, что отдала его той, которая выдержит. Я ошиблась дважды, один раз, когда выбрала ему первую жену, и второй раз, когда молчала. Эту коробочку не открывай до брачной ночи. Если ночи не будет, сожги вместе с лентой и не ищи в ней того, что тебе обещали. Я не обещала тебе ничего. Я только просила его быть честным хотя бы раз в жизни. Мать Дарвена Ашта».

Я положила письмо на стол и посмотрела на коробочку. Береста была теплая, как будто кто-то держал ее в руках недавно. Шнурок завязан узлом, который я знала, «замок матери», им перевязывают детские кроватки в предгорье, чтобы ребенка не сглазили.

Я не стала открывать. Положила коробочку обратно, перевязала саквояж шнуром и спрятала под кровать, к сундучку, где уже лежала тетрадь Ирсы. Две вещи, которые могли спасти или убить этот дом, лежали теперь рядом, как сестры, которые не выбирали себе родство.

За стеной послышались шаги. Тяжелые, неровные, с той характерной задержкой на третьем шаге, когда человек привык подволакивать правую ногу после ранения. Дарвен. Он остановился у моей двери. Не постучал. Не вошел. Просто встал, и я слышала, как он переложил вес с одной ноги на другую, и как скрипнула кожа пояса.

— Ливея, — сказал он в дерево. — Кейра сказала про саквояж.

— Я знаю. От твоей матери.

Молчание. Длинное, в три вдоха.

— Она написала тебе?

— Она написала мне. И положила в саквояж твою рубашку, сложенную в дорогу.

Он молчал. Я представила, как он стоит, положив ладонь на дверной косяк, и смотрит в пол, потому что смотреть в мою сторону он себе пока не разрешает.

— Там есть коробочка, — сказала я. — С моим именем. Велено не открывать до брачной ночи.

Шаги. Один шаг назад. Потом снова вперед.

— Не открывай, — сказал он глухо. — Она не умеет просить прощения. Она умеет ставить условия.

— Я знаю. Я дочь своего отца.

Снова тишина. Потом звук, которого я не ожидала. Скрип лавки у стены. Он сел. Спиной к моей двери. Я слышала, как он выдохнул, и в этом выдохе было что-то, что жгло мне горло.

Я села на пол по эту сторону двери. Положила ладонь на дерево. Не постучала. Просто держала руку там, где, как я думала, должна была быть его спина.

— Советник приедет к семи, — сказала я. — Мне нужен чистый лист и твоя подпись под показаниями. Не завтра. Сейчас.

— Где?

— В кабинете. Бранн принесет обе книги. Я хочу видеть его лицо, когда он будет подписывать смету на воспитанника лечебницы.

Он встал. Я слышала, как он встал, как оперся рукой о стену, как сделал первый шаг к лестнице.

— Ливея.

— Да.

— Рубашка. Она всегда клала рубашку, когда ждала меня домой.

Я не ответила. Он и не ждал ответа. Его шаги стали удаляться, ровные, тяжелые, с той задержкой на третьем шаге, к которой я начинала привыкать.

Я встала, отряхнула юбку и достала из-под кровати тетрадь Ирсы. Положила рядом с чернильницей. Потом достала саквояж, вынула письмо и положила поверх тетради. Три слоя бумаги: показания против совета, вторая книга дома, приговор матери.

За дверью скрипнула лестница. Я зажгла вторую свечу и пошла к кабинету.

Глава 5. Сломанная дверь

Засов встал в петли с третьего удара. Я прижала плечом створку, чтобы дерево не ходило ходуном, и вытащила из-за пояса гвоздь. Петля была старая, ржавая по шляпке, с протертой дырой в косяке — дверь держалась на честном слове с лета, и любой сильный толчок вынес бы ее вместе с куском стены. Поэтому я и пришла сюда до завтрака, пока коридор пуст и пока никто не видит, чем занята новая хозяйка в чужом доме на рассвете.

Я вбила гвоздь в рассохшуюся колоду, подделала ломиком створку, чтобы она села плотнее, и повесила на крюк у косяка моток свежего жгута. Ключ от восточного крыла лежал у меня в кармане, а Эль, как обещал, уже сидел за дверью на своей кровати, в одной рубашке, и смотрел, как я работаю, не подходя ближе. На плече у него подсыхала угольная копия боевой печати — поверх старого ожога, который я перевязала вчера вечером. Бинт я сменила сразу, как только переступила порог. Мальчик не плакал, только крепче сжал край одеяла, когда я затянула узел. Хороший мальчик. Тихий.

Дверь я подперла изнутри найденной в чулане доской, чтобы Тивер не вошел, даже если у него есть свой ключ. Потом достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист — записку Бранна, которую он оставил на гвозде у кладовой. В записке указывалась вторая книга прихода, спрятанная за мукой. И там же, между строк про уголь и жгут, был аккуратный столбик цифр: расход угля четыре меры в седмицу, по указу — три. Разница уходила в восточное крыло. Ровно на одну комнату. Ровно на ту, где сейчас сидит Эль и смотрит, как я работаю.

— Тетя, — тихо сказал он. — Дядя не велел мне выходить.

— Я знаю, — ответила я, не оборачиваясь. — Поэтому дверь будет закрыта. Ты сидишь тут, я — снаружи.

— А совет?

— Совета пока нет.

Это была почти правда. Совет Тивера выезжал из столицы по письму Ирсы Ланн о нездоровье Дарвена, и до завтрашнего вечера его в замке не будет. Я выиграла себе одни сутки, и за эти сутки мне нужно было сделать три вещи: спрятать записку так, чтобы ни Кейра, ни Бранн, ни тем более Ирса Ланн до нее не добрались; починить дверь, чтобы никто не вошел; и показать Элю, что в этом доме у него есть хоть одна взрослая, которая не боится.

Я убрала записку обратно за пазуху и вышла, заперев замок на оборот. Ключ вернула Элю в ладонь — узкую, с чернильным пятном на большом пальце. Он спрятал ключ под подушку и посмотрел на меня так, будто я только что вернула ему что-то важнее замка.

— Спасибо, тетя.

— Спи, — сказала я. — Завтра принесу тебе чай и новый бинт.

Я спустилась по черной лестнице, чтобы не идти мимо кухни. В коридоре у западного крыла пахло розовым маслом и остывшими духами — Ирса Ланн уже встала и, судя по звукам за дверью, причесывалась. Я прижала записку к груди под корсетом и пошла к себе, считая шаги. Кейра сидела в моей комнате на табурете, перебирая бинты, и подняла голову, когда я вошла. Браслет под рукавом качнулся — пустой, холодный, никакой лжи рядом. Просто испуганная девочка, которая боится сказать лишнее.

— Ливея, — прошептала она. — Тивер прислал гонца. Он будет к вечеру.

— Я знаю, — сказала я и села за стол. — Дай мне бумаги. Я буду писать отчет о кладовой.

— Зачем?

— Затем, что к его приезду у меня будет готовый документ, который он не сможет выбросить. А теперь выйди. Мне нужно сосредоточиться.

Кейра вышла, притворив дверь. Я развернула перед собой тетрадь, достала из ларца матери кованый карандаш и начала писать. Столбик за столбиком: уголь, мука, жгут, лечебные травы, свечи. Напротив расхода угля по указу я поставила красную пометку — лишняя мера. Напротив восточного крыла — пустая строка, потому что никакого восточного крыла в хозяйственных книгах Ашт не существовало. Зато существовал лишний уголь, лишний жгут и мальчик, который ел, спал и дышал на казенные деньги.

Я дописала страницу, промокнула чернила и сложила тетрадь пополам. Вложила записку Бранна между страницами с расходами, перевязала тетрадь тесьмой и убрала в ларец под белье. Ключ от ларца — на шею, под рубашку. Ключ от восточного крыла — у Эля. Записка — у меня. К утру совет Тивера въедет в ворота, и у него в руках будет только его собственное письмо Ирсы Ланн. У меня к этому часу будет готовый документ с подписью, датой и печатью хозяйки. И печать эта будет стоить ему дороже, чем он думал.

Я задула свечу и легла, не раздеваясь. Браслет под рукавом медленно теплел — не от лжи, а от тишины. В этой тишине впервые было что-то мое.

Утро пришло серое, без обещания тепла. Я проснулась от того, что браслет под рукавом дрогнул — не от лжи, а от чужого шага за дверью. Шаги прошли мимо, тяжелые, с придворным шорохом подошв по камню. Сторм, поняла я. Он всегда ходит так, будто несет на плечах чужой приказ, и каблуки у него стоптаны на внешней стороне.