Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 10)

Эль сидел на кровати, свесив ноги. Повязка сползла, и ожог снова был виден, красный, тянущийся от лопатки к шее. Угольная копия печати расплылась от пота, и под ней кожа дышала жаром. Мальчик посмотрел на меня так, словно ждал разрешения дышать. Я поставила миску на табурет, отжала чистую тряпицу и села рядом.

— Снимай рубашку, — сказала я. — Будем учиться менять повязку самому.

Он стянул ткань через голову и замер, глядя в стену. Не от стыда, от привычки прятать то, что совет считал позором. Я промокнула край ожога, и он втянул воздух сквозь зубы.

— Больно.

— Будет. Терпи. Завтра будет легче.

Я развернула чистый моток, отрезала ладонь бинта и начала накладывать повязку так, чтобы она держалась без узла. Руки помнили эту работу с десяти лет, когда мать зашивала мне рассеченный лоб после падения с лошади. Та же точность, та же сухость в горле, только теперь под руками был чужой ребенок.

Эль вдруг спросил:

— Ты правда вписала меня вчера?

— Правда. Сегодня внесу по форме, чтобы Бранн поставил отметку.

Он опустил глаза. Я видела, как дрогнули его пальцы на коленях, от того, что впервые за долгое время кто-то назвал его не сиротой и не укором роду, а мальчиком, которого надо перевязать к обеду.

— Если дядя не подпишет, — выдавил он, — Тивер заберет меня в столицу. Там лечебница для таких, как я.

Я остановилась. Пальцы замерли на бинте.

— Кто тебе сказал?

— Мира. Она приходила утром, смотрела.

Я медленно положила бинт в миску. Мира Нотт уже была здесь, и Бранн оставил записку на гвозде, чтобы я знала. Совет торопился. Они хотели убрать мальчика до того, как я успею вписать его в реестр, и тогда статья договора о сиротах переставала работать.

Я дописала повязку, закрепила край полоской ткани и посмотрела Элю в глаза.

— Слушай меня. Сегодня к полудню в реестре лечебницы появится запись: Эль, племянник лорда Ашт, принят воспитанником по праву хозяйки дома. Подпись моя, подпись лорда, печать Бранна. После этого ни Тивер, ни корона не заберут тебя без моего слова. Ты понял?

Он кивнул, но губы у него все еще были сжаты. Тогда я достала из кармана передника огрызок карандаша и клочок бумаги.

— Напиши свое имя. Полностью. Покажи, что умеешь.

Он вывел буквы криво, но разборчиво. Я сложила бумагу и убрала в карман.

— Это твоя подпись. Будешь учиться у меня в лечебнице, пока ожог не затянется. Потом пойдешь к Бранну в счетную книгу, он давно просил помощника. Идет?

— Идет, — выдохнул он.

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, мужские, с тем особым звуком каблука по камню, который ни с чем не спутаешь. Я подняла голову. Дарвен остановился в дверях, и я впервые увидела его утром без мундира, в расстегнутой рубашке, с влажными волосами после умывания. От него пахло холодной водой и дымом, но не розовым маслом, и от этого я выдохнула, сама того не замечая.

Он смотрел на Эля, на свежую повязку, на мои руки в воде с разводами зелени. Потом перевел взгляд на меня, и я поймала в его глазах что-то, что не могла назвать сразу: не благодарность, но и не подозрение. Скорее удивление человека, который привык, что за его спиной только долг, а тут на лавке сидит женщина с мокрым бинтом в руках и спокойно учит его племянника писать.

— Ты обещала ужин, — сказал он. — Я пришел спросить, во сколько.

Печать под браслетом дрогнула. Не от лжи, от того, что впервые он спросил, а не приказал.

— В седьмом часу. В малой столовой. На троих.

Я не стала добавлять «без розового масла». Он и так это понял.

Дарвен не ушел сразу. Он стоял в дверях, и я видела, как он смотрит на руки Эля, на пальцы, которые минуту назад выводили кривое имя на клочке бумаги. Потом перевел взгляд на меня, и я поймала в его глазах вопрос, который он не решался задать при мальчике.

— Выйди, — сказала я Элю тихо. — Принеси воды из колодца, только не холодной, дай ей отстояться в кувшине.

Эль послушно сполз с кровати, натянул рубашку и шмыгнул мимо дяди в коридор. Его шаги были легкие, почти невесомые, и я подумала, что он впервые за неделю двигается без страха. Дверь осталась приоткрытой, я не стала ее закрывать, чтобы не давать Тиверу нового повода говорить о том, что я запираюсь с его племянником.

Дарвен шагнул внутрь и остановился у окна. Свет падал ему на лицо, и я разглядела, что под глазами у него синева, какая бывает у людей, которые не спали две ночи подряд. Печать на его груди, видимая в расстегнутом вороте, была спокойной, медный оттиск лежал на коже без привычного жара. Это значило, что сейчас он не лгал, и от этого в груди у меня стало тесно.

— Мира была здесь утром, — сказала я. — Бранн оставил записку.

— Знаю. Она пришла по приказу Тивера.

— Совет выезжает на рассвете. Тивер хочет увезти Эля с собой. Если они уедут с ним, обратно он не вернется.

— У меня есть твоя подпись. Вчера. На тетради. — Я достала из кармана сложенный лист и показала ему оттиск. — Вот. Эль, племянник лорда Ашт, принят воспитанником лечебницы по праву хозяйки дома. Подпись лорда стоит. Подпись хозяйки стоит. Бранну останется только поставить число и печатку.

Дарвен смотрел на лист, и я видела, как дрогнуло его лицо. Не улыбка, тень удивления, которая быстро ушла, сменившись чем-то жестким и решительным. Он протянул руку, взял лист у меня и перечитал вслух, беззвучно шевеля губами. Потом аккуратно вернул.

— Иди к Бранну, — сказал он. — Я задержу Тивера. Скажу ему, что у мальчика жар и его нельзя трогать до осмотра хозяйки. Это даст тебе час.

Я сунула лист обратно в карман и поднялась. Миска с водой осталась на табурете, бинты лежали свернутые, и комната пахла лечебной зеленью и тем особым теплом, какое бывает только там, где кому-то стало легче дышать.

— Дарвен, — сказала я у двери.

Он обернулся.

— Если ты снова соврешь мне про этого мальчика, я уведу его сама. В Ронны. Под защиту моего рода. И ты больше никогда его не увидишь.

Он не ответил. Только кивнул, и в этом кивке было больше правды, чем во всех его словах за два дня.

Я вышла в коридор, прижала тетрадь к груди и пошла к лестнице. Ступени скрипели под ногами, и я считала их, чтобы не думать о том, что у меня есть ровно час, чтобы сломать чужой план и поставить свою печать поверх чужой.

Я шла по коридору к счетной комнате Бранна, и ступени под ногами звучали громче обычного. Дерево здесь было старое, почерневшее от времени, и каждый шаг отдавался в груди, как удар маленького молотка. Тетрадь я прижимала к себе обеими руками, и сквозь ткань рубашки чувствовала тепло бумаги, на которой стояла подпись мужа.

Бранн сидел за столом у окна, спиной к двери, и считал что-то на счетах, медленно передвигая костяшки. Я остановилась на пороге и кашлянула. Он обернулся без удивления, как будто ждал.

— Госпожа.

— У меня документ. Внести в реестр. Сейчас.

Он отложил счеты и посмотрел на меня поверх очков, которые сидели у него на кончике носа.

— Какой реестр?

— Воспитанников лечебницы. Эль, племянник лорда Ашт. Принят по праву хозяйки дома. Подпись лорда и моя стоят. Поставьте число и печатку.

Бранн медленно снял очки и протер их платком. Потом положил на стол и посмотрел на тетрадь у меня в руках.

— Госпожа, совет Тивера уезжает с мальчиком. Если я внесу его в реестр без ведома дяди лорда, у меня будут неприятности.

— У вас будут неприятности, если вы не внесете. Потому что мальчик останется в этом доме как воспитанник, и никакой совет его не увезет. А если уедет, я поеду следом и верну его по решению палаты о сиротах, принятых в род. У Роннов такие же права, как у Аштов, не хуже.

Он помолчал, и я видела, как дрогнули его пальцы. Потом кивнул и протянул руку.

Я развернула тетрадь на его столе, придавив углы чернильницей и медной печаткой. Бранн взял перо, обмакнул в чернила и медленно вывел дату. Потом взял печатку, подышал на нее и прижал к бумаге. Оттиск лег криво, но четко, и я выдохнула.

— Госпожа, — сказал Бранн, не поднимая глаз, — советник королевский будет здесь после полудня. Тивер отправил гонца на рассвете. Вам нужно знать.

Я сложила тетрадь и спрятала обратно за пазуху, к самому телу, где она была теплой и надежной.

— Знаю. Передайте ему, что хозяйка дома примет его в малой столовой, как подобает гостю короны. Чай будет в седьмом часу.

Я вышла, не оглядываясь.

У лестницы пахло холодным железом и мокрой шерстью. Я остановилась, пересчитала ступеньки, переложила тетрадь ближе к боку и прижала локоть к ребрам, чтобы не хлопнуть дверью. Из кухни тянуло подгоревшим луком. Из кладовой сырой крупой и солью. Значит, Ронна уже грела сковороду и считала, кому сколько на ужин. Значит, у меня есть сорок минут, а не час.

Я поднялась на площадку второго этажа и замерла.

У двери в спальню стояла Кейра. Не с подносом. С саквояжем. Тем самым, который я видела утром в коридоре у комнаты мужа. Она держала его обеими руками, как держат чужого ребенка, крепко, чтобы не уронить, и немного боком, чтобы не привыкнуть.

— Хозяйка, — сказала она тихо, как заклинание, которое нужно произнести правильно с первого раза. — Мне велено передать.

Я посмотрела на саквояж. На ее побелевшие костяшки. На шов, которым была зашита кожа сбоку, грубый, хозяйский, явно не женский.