Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 8)

Он смотрел на меня долго. Я видела, как в его глазах прошло что-то, что я не могла назвать. Не злость. Не страх. Что-то, от чего у меня перехватило горло и стало трудно дышать. Он не хотел, чтобы я видела это выражение, и я сделала вид, что не видела. Но запомнила.

— Завтра, — сказал он. — Я сам открою.

— Сегодня, — ответила я. — Я не ложусь спать, пока не увижу, кто ест за мой счет.

Он стиснул челюсть. Под браслетом кольнуло так, что я чуть не вскрикнула. Не от боли. От того, что я поняла. Он не врал. В эту секунду он не врал мне ни в чем. И от этого браслет замолчал. Впервые за день.

— Идем, — сказал он.

Я вышла из-за стола и пошла к двери. Он не подал мне руки. Я не ждала. Мы шли по коридору молча, и я слышала только наши шаги: его тяжелые, мои легкие. На повороте к восточному крылу пахло холодным камнем и слабым дымом. Значит, там топили. Значит, там кто-то был.

Дверь была дубовая, с железной ручкой. Дарвен достал ключ, и я увидела, как его пальцы дрогнули. Один раз. Он открыл замок и толкнул дверь.

Из комнаты пахнуло лечебными травами, теплом и чем-то сладковатым, похожим на мед. У стены, на узкой кровати, сидел мальчик. Лет десяти, худой, с темными волосами и глазами, в которых я увидела страх. На его плече, поверх старого ожога, была нарисована углем печать Ашт. Не родовая. Боевая. Та, что ставят братьям по печати.

Я остановилась на пороге.

Мальчик посмотрел на меня, потом на Дарвена, и я увидела, как его губы сжались в тонкую линию. Он не плакал. Он ждал.

Я вошла, присела перед ним на корточки и посмотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда. В этом он был похож на дядю, и я подумала, что в этом доме все смотрят прямо, и от этого так трудно врать.

— Здравствуй, — сказала я. — Меня зовут Ливея. Я теперь здесь хозяйка. А тебя как зовут?

— Эль, — сказал он.

Я кивнула. За моей спиной Дарвен не двинулся и не сказал ни слова. Но я слышала его дыхание. Ровное, тяжелое, как у человека, который очень долго нес что-то тяжелое и теперь не знает, куда это положить.

Под браслетом кожа была спокойна. Впервые за день — спокойна.

Мальчик смотрел на меня так, будто взвешивал. Не меня — каждое слово, которое я скажу. Я знала этот взгляд. Так смотрят дети, которых уже предавали взрослые. Я сама так смотрела, когда мать отвернулась в зале совета и подписала договор без меня.

Я не стала торопить его с ответом. Вместо этого поднялась, осмотрела комнату — маленькую, но чистую. Кровать застелена серым сукном, на столе миска с кашей, под лавкой аккуратно сложены сапожки. На полке у стены — кукла из тряпки, без лица, и деревянный конек с обломанным ухом. Игрушки мальчика, который не выходит за порог. Я обвела взглядом стены и нашла то, что искала: на гвозде у двери висела записка, придавленная камешком. Я сняла ее, развернула и прочла.

«Мира Нотт была здесь. Смотрела. Не спрашивай почему. Б.» — почерк ровный, мелкий. Бранн. Значит, управитель знал. И предупреждал.

Я сложила записку и спрятала под браслет. Эль проводил мою руку взглядом, но ничего не сказал. Умный мальчик. Здесь все умные, и от этого в доме так трудно дышать.

— Эль, — сказала я, присаживаясь обратно на корточки. — У тебя есть постель. У тебя есть еда. У тебя есть лечебные травы, которые я чую даже от двери. Значит, кто-то о тебе заботится. Но ты сидишь тут один, за закрытой дверью, и у двери стоит замок. Замок не для гостей. Замок для пленников.

Он сжал губы. Я видела, как под кожей на скулах заиграли желваки.

— Я не пленник, — сказал он тихо. — Я мертвый для всех, кроме дяди.

— Для совета?

— Для всех.

Я посмотрела на Дарвена через плечо. Он стоял у порога, и его лицо было таким, будто из него вынули кости. Не злость — пустота. Я видела такую пустоту у отца после подписания договора.

— Кто тебя сжег? — спросила я мальчика.

— Совет, — ответил Дарвен за него. — Когда узнали, что я дал ему боевую печать.

Я медленно выдохнула. Значит, не слух. Не сплетня. Эту печать он носил открыто, и совет наказал ребенка за то, что дядя назвал его своим. За брата по печати. За мальчика, который не выбирал, кем ему быть.

— Эль, — сказала я. — Сейчас я уйду. Завтра я принесу тебе чай и нормальный ужин. И ключ от этой комнаты будет у тебя, а не только у твоего дяди. Ты меня слышишь?

Он кивнул. Глаза блестели, но он не плакал. В этом он снова был похож на Дарвена.

Я встала, отряхнула колени и вышла. Дарвен вышел следом, и мы снова пошли молча. На середине коридора я остановилась.

— Договор, — сказала я, не поворачиваясь. — Тот, что подписал мой отец. Там есть пункт о мальчиках рода?

— Есть, — ответил он. — Эль подходит под статью о сиротах, принятых в род.

— Тогда он не пленник. Он гость дома. А гостю не сидеть за замком.

Он промолчал. Я чувствовала его спиной — тяжелый взгляд, ровное дыхание. Под браслетом было спокойно, но не потому, что он мне не врал. А потому, что в эту секунду я впервые не лгала ему сама. Я не обещала защитить Эля. Я обещала принести чай. Это я могла сделать. И это я сделаю.

У двери в хозяйское крыло я остановилась.

— Ключ от этой комнаты, — сказала я. — Завтра утром. Иначе я войду через совет.

Ключ от Эля я положила не на каминную полку. Под браслет. Там, где раньше был только синяк от его лжи. Теперь у меня на запястье жили две вещи: чужой грех и чужой ребенок. Я села на кровать, не зажигая свечи, и достала свою тетрадь. Та самая, с двойной бухтой, которую мне сунул Бранн утром. Я раскрыла ее на чистой странице и вывела: «Эль. Ожог. Печать боевая, не родовая. Кто наносил — совет. Кто лечил — Бранн. Кто прятал — Дарвен».

Под этой строкой я добавила: «Ключ у меня. Завтра внесу в реестр как воспитанника лечебницы».

Слово «воспитанник» я вывела жирно, потому что в договоре Роннов оно означало: ребенок на содержании дома, и дом за него отвечает перед короной. Не сирота приживала, не племянник без имени. Воспитанник. Это давало мне право вписать его в хозяйственную книгу, а это значило — уголь, мука, жгут и соль на него пойдут отдельной строкой. Отдельной строкой его больше не спрячешь.

За стеной кто-то ходил. Я слышала тяжелые шаги по каменным плитам, и по ритму поняла — Дарвен. Он ходил так, будто не знал, куда поставить ноги. Я подумала: интересно, он всегда так ходит, когда врет себе, или только сегодня.

Кейра пришла на зов тихо, с полотенцем и кувшином теплой воды. Она увидела мою тетрадь и остановилась. Я не стала ее закрывать.

— Садись, — сказала я. — У меня к тебе дело.

Она села на край лавки, сложив руки на коленях. Я заметила, что пальцы у нее сбиты в кровь — стирала чужое белье, и чужое здесь было не мое.

— В замке есть ребенок, — сказала я. — Мальчик лет десяти. В восточном крыле.

Кейра вздрогнула. Не сильно. Так, что я бы не заметила, если бы не смотрела на ее руки. Пальцы сжались, потом разжались. Она знала.

— Ты его видела? — спросила я.

— Нет, — сказала она быстро. Слишком быстро.

— Кейра. Ты его видела?

Она закрыла глаза. Потом открыла.

— Мне запретили, госпожа. Тивер запретил. Сказал, если кто зайдет в то крыло без подписи — уедет назад в Ронн.

Я поставила локоть на тетрадь и подперла щеку кулаком. Вот как. Значит, дядя Дарвена знал о мальчике и запретил к нему ходить. Значит, совет, который судил Дарвена за измену, сам прятал улику. Прятал от кого? От короны, от меня, от собственного лорда.

— Тивер давно в замке? — спросила я.

— С осени. Сразу после того, как Ирса Ланн написала в столицу, что лорд Дарвен нездоров умом.

Я медленно выдохнула. Значит, вот откуда ноги росли. Не совет поймал изменника. Совет приехал по письму бывшей невесты, которая до сих пор жила в западном крыле и до сих пор пахла чужими духами в коридоре.

Я встала и подошла к двери. Приоткрыла на ладонь. В коридоре было пусто, но на полу у порога лежала свежая соломинка. Значит, кто-то стоял у двери, пока мы говорили с Кейрой, и ушел. Я подняла соломинку, понюхала. Сено, конюшня и слабый запах дорогого табака. Не Дарвен. Дарвен курил черный, как горелая кость. Этот был сладкий, вишневый.

— Кейра, — сказала я не оборачиваясь. — Табак в замке кто курит?

Она помолчала. Потом ответила тихо:

— Тивер Ашт.

Я закрыла дверь и задвинула засов. Потом вернулась к столу, открыла тетрадь на новой строке и вывела: «Тивер стоял у двери. Слышал про Эля. Теперь знает, что я знаю про Эля. Завтра он сделает ход первый».

Под строкой я дописала: «Вечером проверить замок на восточную дверь. Ключ под браслетом, не на полке. И второе — поговорить с Бранном. Он мне должен записку, а я ему — молчание».

Кейра все еще сидела на лавке, и я видела, как она кусает губу. Она понимала, что я сейчас вписала ее в свою тетрадь как свидетеля. Что завтра дядя Дарвена спросит, о чем мы говорили. И что если она соврет ему — у меня будет лишний повод отозвать ее в Ронн, а если скажет правду — он поймет, что я знаю про его табак и его письмо в столицу.

— Иди спать, Кейра, — сказала я. — Завтра с утра на кухне. Я буду пересчитывать муку и уголь, и мне нужны твои руки, а не твой страх.

Она встала, поклонилась и вышла. Я слышала, как ее шаги стихают в коридоре — легкие, торопливые. Свои. Не его.

Под браслетом было тихо. Совсем тихо. Но теперь я знала цену этой тишины: это не мир, это перерыв перед тем, как кто-то из нас двоих снова соврет о простой вещи. О ребенке. О ключе. О том, кто на самом деле сжег мальчику плечо.