Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 5)

Я остановилась. Эль смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах была та решимость, с которой дети бросаются с обрыва, потому что им сказали, что внизу вода.

— Как тебя зовут по-настоящему? — спросила я.

— Эль, — сказал он. — Все зовут Эль.

— Это не имя, это звук. Как тебя зовут те, кто тебя любит?

Он замялся. Потом сказал тихо:

— Эль.

Я взяла его за руку. Рука была холодная, тонкая, с мозолью от перчатки. Мы спустились в кухню, и там я первым делом велела Кейре принести чистого полотна, горячей воды и того самого жгута, которого в книге было на одну комнату больше, чем нужно.

— Куда? — спросила Кейра, и глаза у нее стали большие.

— В восточное крыло, — сказала я. — Ключ у меня.

Кейра посмотрела на Бранна. Бранн посмотрел на меня. Потом он опустил глаза и отошел к окну, и этот маленький жест отступления стоил мне больше, чем любая его подпись.

Мальчик лежал на узкой койке, застеленной серым сукном. Ему было лет семь, не больше. На левом плече горел свежий ожог в виде малой печати Ашт, красный, влажный, с подсохшими корочками по краям. Он сжался, когда я вошла, и я села на пол, у его кровати, чтобы он видел только мои руки и мои глаза.

— Я тетя Эля, — сказала я. — Я принесла тебе воду. Можно?

Он кивнул. Я промыла ожог, наложила повязку, и он не заплакал, только стиснул зубы так, что на висках выступил пот. Я дала ему глоток воды из своей фляги и почувствовала, как в кармане у меня тяжелеет ключ, а на запястье гаснет чужой огонь.

В дверях стоял Дарвен. Он смотрел на мальчика, и лицо у него было такое, будто кто-то вынул из него кость. Он не сказал ни слова. Он только переступил порог комнаты, которую я не должна была открывать, и в этот момент я поняла две вещи.

Первая: печать рода больше не бьет меня. Вторая: совет Тивера приедет к утру, и ему понадобится не ключ, а моя голова.

Я вымыла руки в тазу, который Кейра принесла из кухни, и вода в нем стала розовой от его корочек. Он все еще не плакал, и от этого мне было страшнее, чем если бы кричал: дети, которые не плачут, уже знают, что плакать не к кому. Я вытерла руки о передник, подоткнула ему одеяло и вышла, потому что оставаться дольше значило задавать вопросы, на которые он не мог ответить при человеке у двери.

Дарвен не ушел. Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел не на меня — на мальчика за моей спиной. У него было лицо человека, который проснулся ночью и обнаружил, что его дом обыскали, а он не слышал. Я закрыла дверь и встала между ним и комнатой, потому что это была моя дверь с этой минуты.

— Кто он, — сказала я. Не спросила, потому что вопросы у меня кончились.

Дарвен не ответил. У него на скулах проступила белизна, и я поняла, что он снова собирается соврать, и что печать уже готова. Я ждала. Коридор пах сырой шерстью и лавандой от его рубашки, и между нами было шага три, но воздух был плотный, как перед грозой.

— Не твой, — выдохнул он наконец. Одно слово, и я почувствовала, как у меня под браслетом наливается жар.

— Чей тогда.

— Брата. Старшего. Его сын.

Я смотрела на него и считала. У него был старший брат. Старший брат умер. После его смерти осталась жена, которая теперь приживалкой живет в западном крыле, и совет, который из ребенка сделал тайну. Печать ткнула меня под кожу, и я стиснула зубы, потому что поняла: он сказал правду, но не всю. Половина правды — это та же ложь, только красиво упакованная.

— Его мать знает, где он, — сказала я.

Он промолчал. И я увидела все, что хотела увидеть: мать не знает. Мать думает, что ребенок умер. Мать — Ирса Ланн, которая каждое утро спускается по лестнице с таким видом, будто мир ей лично должен, и прижимает к груди платок с вышитой монограммой мужа, которого она же сама попросила сослать. Ребенок был спрятан от нее. Ребенок был спрятан от совета. Ребенок был спрятан от меня, пока я сама не открыла дверь.

— Совет Тивера приедет к утру, — сказала я. — Если он увидит мальчика, совет заберет его как доказательство против тебя. Если он не увидит мальчика, совет спросит, почему я открыла дверь, которую не должна была открывать.

— Я знаю, — ответил Дарвен.

— Ты знаешь и молчишь. Это не одно и то же.

Он шагнул ко мне, и я не отступила, хотя колени у меня были ватные. Он был высокий, теплый, пахнущий железом и своей собственной кожей, и у него на виске билась жилка, которую я могла бы пересчитать по ударам, если бы подошла ближе. Я не подошла.

— Что ты хочешь, — спросил он тихо.

Я хотела сказать «уйти». Я хотела сказать «вернуть свою жизнь, в которой меня не продавали». Я хотела сказать «отойди, я не могу думать, когда ты так пахнешь». Я сказала:

— Книгу. Обе книги. Те, что в кладовой, и те, что у тебя в кабинете. До рассвета. Мне нужно знать, на что уходят деньги дома, прежде чем совет начнет считать их за меня.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила у него из-за пазухи нож и он не успел решить, ранила я его или себя. Потом он кивнул — коротко, один раз, как будто проиграл, — и пошел к лестнице.

Я выдохнула. У меня тряслись руки, и я спрятала их под передник, чтобы Эль, который выглядывал из-за угла, не увидел. Эль смотрел на меня с той звериной серьезностью, с которой дети смотрят на взрослых, когда впервые понимают, что взрослые тоже могут бояться.

— Тетя, — сказал он, — дядя вас не обидит.

— Я знаю, — сказала я, и это была первая ложь, которую я сказала ему в лицо.

Я вернулась в кухню, достала из-под прилавка вторую книгу, ту, которую Бранн считал спрятанной, и открыла на странице с углем. Цифры сходились. Те, что были нужны мне, чтобы выжить до утра, и те, что были нужны совету, чтобы закопать моего мужа. Я села за стол и начала писать свою колонку — третью, рядом с его и Бранновой. Колонка называлась «невесткин счет». Под ней я поставила дату и свою подпись, мелкую, острую, как мой почерк, как моя злость, как мой единственный ключ, который теперь весил в кармане не тяжелее пуговицы.

Ключ лег в карман как монету, которую дали вместо сдачи.

Я вернулась в кухню через черный ход, чтобы не идти мимо кладовой, где меня могла перехватить Ирса Ланн с ее платком у груди и вопросом, на который я не собиралась отвечать. В кухне пахло подгоревшей кашей и холодным жиром. На столе, который я только утром отмыла от муки, опять лежала грязная тряпка, а рядом — записка Бранна, короткая, как удар: «Вторая книга в шкафу за мукой. Ключ у Кейры. Не открывать без него».

Я взяла ключ у Кейры прежде, чем она успела спрятать его за спину. Она вздрогнула, но не возразила — в этом доме мне уже не перечили, и от этого было страшнее, чем от тех, кто перечил.

Вторая книга лежала между мешками с крупой, в чехле из промасленной кожи. Я открыла ее на столе, подвинув тряпку локтем, и прошлась пальцем по колонкам.

Уголь. Жгут. Мука. Свечи. Сено для лошадей. Мясо для кухни. Лечебные сборы. Все цифры были аккуратные, ровные, с подписью Бранна и его малой печатью. Все цифры сходились — кроме одной.

Комната в восточном крыле. Каждый месяц — ровно три меры угля, четыре жгута, два сбора для припарок. Ни имени жильца, ни отметки о болезни, ни подписи лекаря. Только номер комнаты и сумма, которую кто-то аккуратно прятал за общими расходами дома.

Три меры угля — это комната, в которой кто-то живет. Четыре жгута — это комната, в которой кто-то болеет. Два сбора — это комната, за которую платит тот, кто знает, что совету знать не надо.

Я переписала колонку в свою тетрадь, ровным почерком, без округлений. Поставила дату и подпись. Под подписью приписала: «Невесткин счет. Проверено. Расхождение найдено».

Кейра стояла у двери и не смотрела мне в глаза.

— Кто платит за эту комнату, — спросила я.

— Бранн, — ответила она тихо. — Из хозяйских денег.

— А жилец?

Она промолчала. Я закрыла книгу и положила на нее ладонь, чтобы она поняла: я не открою эту дверь сегодня. Я открою ее, когда у меня будет подпись мужа, а не ключ управляющего.

— Тетя, — сказала Кейра и запнулась.

Я подняла голову. У нее было лицо человека, который решает, стоит ли его собственная жизнь цены правды.

— Совет Тивера выезжает на рассвете, — выговорила она. — Ирса Ланн написала им еще вчера. Она написала, что вы открыли восточное крыло без приказа лорда.

Я встала. Стул скрипнул по полу, и в кухне стало тесно от одной мысли: у совета будет моя голова и моя подпись. Если я не подпишу отчет против Дарвена, совет заберет мальчика. Если я подпишу — заберет меня.

— Кто еще знает, что я открыла ту дверь?

— Сторм видел меня с ключом, — сказала Кейра. — Больше никто. Но Ирса не спрашивает. Она знает.

Я спрятала ключ в карман, рядом с тем, что уже лежал там. Два ключа от одного дома, и оба были не от той двери, за которой жила правда. За дверью, которую мне придется открывать самой, стоял мальчик с ожогом в виде печати на плече, и его дядя, который только что соврал мне в лицо, и его мать, которая думала, что он умер, и совет, который ехал за его головой.

Я вымыла руки в тазу, вытерла их о передник и пошла к лестнице. В этот раз я не прятала руки. Мне нужно было подняться к Дарвену и сказать ему, что у его матери, которую он прятал от совета, сегодня ночью есть только два выхода: мой отчет или мой побег.

И оба кончались для меня одинаково.

У лестницы меня ждал Эль. Он сжимал в руках грязную тряпичную куклу, с которой, видимо, никогда не расставался, и смотрел на меня снизу вверх.