Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 4)

— Я подпишу его воспитанником лечебницы, — сказала я. — В своей тетради. Не в книге Бранна. До приезда советника.

Он не ответил. Я видела, как у него дрогнули пальцы на колене. Мелко, едва заметно. Под браслетом у меня стало горячо. Не от чужой вины. От того, что он впервые за шесть лет услышал, как женщина в его доме говорит «я подпишу», а не «ты подпиши».

— Зачем тебе это? — спросил он.

Я подумала. Не о том, что он имел в виду. О том, что мне самой было нужно.

— Потому что в моем доме не сжигают детей, — сказала я. — И потому что я устала считать чужой уголь.

Он встал. Я не ожидала. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и посмотрел во двор. Там, внизу, Бранн считал вслух, и голос его доходил до нас глухо, как из погреба.

— Ты останешься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я уже осталась, — ответила я. — Я в твоем кресле.

Он обернулся. В его глазах было что-то, что я не сразу назвала. Потом назвала. Благодарность. Не за себя. За мальчика, который сидел за закрытой дверью в восточном крыле и не знал, что его уже подписали.

Я встала. Подошла к двери. Положила руку на ручку и обернулась.

— Ключ от восточного крыла, — сказала я. — У Бранна или у тебя?

— У меня, — ответил он. — Я открою тебе утром. Сам.

Я кивнула. Вышла. В коридоре пахло холодным камнем и чужим сном. Под браслетом было тепло. Я спустилась в кухню, взяла у Ронны миску каши и пошла через кладовую к задней лестнице. Вторую книгу я несла под передником. Тетрадь, в которой впервые за шесть лет кто-то вписал живого мальчика, лежала у сердца.

Я вышла в коридор. Наверху, над головой, скрипнула дверь. Тяжелая мужская поступь прошла по половицам и остановилась. Он меня не видел. Он ждал меня в кабинете, а я стояла внизу, с двумя книгами в голове, и знала, что уголь в этом доме кончается быстрее, чем его привозят. И что кто-то этот уголь считает тщательнее, чем кухарка.

Браслет под рукавом снова дрогнул. На этот раз теплее.

Я поднялась по лестнице, перехватила саквояж и пошла к кабинету мужа. До его срока оставалось двадцать минут. Я собиралась прийти на четыре минуты раньше. Чтобы он увидел меня первой, а не наоборот.

Глава 2. Ключ от кухни

Ключ лежал на каминной полке, как вызов, на который никто не собирался отвечать. Медный, без бирки, без шнурка, чуть теплый от угля. Я сняла его и сразу почувствовала, как чужая рука оставила на нем свой отпечаток: металл был стерт с одного бока, там, где обычно держат, когда не хотят отдавать.

Я приехала в замок Ашт не невестой. Я приехала инвентаризацией. Мне нужна была кухня, кладовая и лечебница, а не брачное ложе и не почетный караул у дверей мужа, которого я видела впервые. Саквояж мой стоял у порога, нераспечатанный, потому что распаковывать было нечего: я собиралась считать, а не обживаться.

Слуги смотрели так, будто я была незваной гостьей на чужих поминках. Управляющий, Бранн, сухой и точный, как счетная кость, ждал меня в нижней зале. Рядом стоял стражник, Сторм, с каменным лицом, и моя собственная служанка, Кейра, с глазами, в которых застыло опоздание на всю жизнь.

— Госпожа Ронн, — сказал Бранн, и в его голосе слово «госпожа» прозвучало как опись имущества, — приданое ваше принято. Комнаты вам отведены в западном крыле. Ключ от хозяйского крыла будет передан после совета.

Я положила ключ обратно на полку. Медный стук о камень был единственным звуком, который я могла себе позволить.

— Ключ от хозяйского крыла, — повторила я, — входит в брачный договор, подписанный моим отцом и моим дядей. Договор вступил в силу в тот момент, когда я переступила порог вашего дома. Я его не прошу. Я его беру.

Бранн не двинулся. Его глаза были маленькими, как у человека, привыкшего считать чужие деньги и не показывать своих.

— Совет рода еще не собирался, — сказал он. — Тивер Ашт, опекун дома, прибудет к вечеру. До его решения хозяйское крыло остается за мной.

Я подошла к нему. Не близко, но так, чтобы он видел, что я не дрожу. Я не дрожала. Меня продали, но дрожать мне не продали.

— В брачном договоре, — сказала я, — нет ни слова о том, что право хозяйки начинается с разрешения дяди. Там сказано: «с момента принятия ключа». Я принимаю ключ сейчас. Если у вас есть возражение, вы можете подать его в совет. Совет его рассмотрит. А пока суд да дело, я осмотрю кухню и лечебницу.

Сторм, стражник, кашлянул. Это было неодобрение, но такое, в котором проскальзывало что-то похожее на уважение. Кейра опустила глаза, и я увидела, как у нее чуть дрогнули пальцы, сжимавшие край передника.

Бранн посмотрел на ключ. Потом на меня. Потом на ключ.

— Осмотр кухни, — сказал он, — я могу разрешить. Лечебница закрыта до приезда знахарки, которую пригласил совет.

— Знахарку я приму, — сказала я. — Когда она приедет. А пока я хочу видеть, чем меня собираются лечить, если я упаду с вашей лестницы.

Я взяла ключ. Он не был холодным. Он был чужим, и от этого казался теплее моей собственной кожи.

Кухня оказалась больше, чем я ожидала. Каменный пол, выскобленный до белизны, огромный очаг, три котла, ряды медной посуды, которая не видела огня с прошлой зимы. На столе лежала раскрытая книга прихода, и я сразу увидела то, что искала: цифры по углю и муке были аккуратные, но в графе «расход на лечебницу» стояла сумма, которая не сходилась с числом больных. Угля уходило больше, чем нужно для кухни. Муки тоже. Разница была ровно на одну комнату, на одну маленькую, незаметную комнату, которую от меня прятали.

Я села за стол и взяла перо. Бранн стоял в дверях, и я чувствовала его взгляд, как чувствуют сквозняк в комнате, где нет окон.

— Бранн, — сказала я, не поднимая глаз, — кто у вас живет в восточном крыле?

Он промолчал. Это было ответом, который стоил больше любых слов.

Я записала: «Уголь. Мука. Жгут. Разница ровно на одну комнату». Потом перевернула страницу и прочла последнюю запись, сделанную чужой рукой, с нажимом, похожим на почерк моей матери: «Совет решил. Дарвен не виновен. Дарвен виновен. Решим позже». Запись не была дописана. Кто-то остановился на полуслове и не вернулся.

Я закрыла книгу. Медный ключ от хозяйского крыла лежал у меня в кармане, тяжелый, как обещание, которое мне никто не давал. Я знала, что совет Тивера приедет к вечеру и что он потребует ключ назад. Я знала, что печать рода Ронн, которую я носила на запястье под браслетом, не позволяла мне лгать о вещах, которые касались дома. А я только что соврала, что приехала сюда считать уголь.

Я приехала сюда считать людей.

В дверях кухни показалась тень. Невысокая, острая, с книжкой под мышкой. Эль, племянник моего мужа, смотрел на меня так, будто решал, можно ли мне доверять. Я решила за него: нельзя. Пока нельзя. Но я могу начать первой.

— Тетя, — сказал он, и это слово прозвучало в пустой кухне, как первый звук нового дома, — вас там дядя спрашивает.

Я встала, заправила выбившуюся прядь под платок и пошла навстречу человеку, которого весь двор считал предателем. В кармане у меня лежал ключ, в голове — первая цифра, на сердце — печать, которая уже начинала считать мои собственные тайны.

Лестница в башню была узкой, как чужой грех, и от нее пахло сырой шерстью. Я считала ступени, чтобы не считать удары сердца. На двадцать четвертой ступени запястье обожгло так, словно кто-то провел по нему раскаленной монетой. Я замерла, прижала руку к груди и почувствовала под браслетом новую припухлость, горячую, живую.

Дарвен Ашт ждал меня в верхней зале, у окна, через которое было видно только серое небо и черепицу, мокрую от позднего дождя. Он не обернулся. Он знал, что я здесь, потому что дом уже считал меня своей, даже если сам дом этого еще не понимал.

— Ты взяла ключ, — сказал он, не поворачиваясь. Голос был ровный, низкий, и от этого казался опаснее любого крика.

— Ключ был на полке, — ответила я, — а в брачном договоре нет ни слова о полке.

Он обернулся. Глаза у него были такие, что я отвела взгляд первой и возненавидела себя за это мгновенно. Дарвен смотрел, как смотрят на документ, в котором нашли ошибку, и одновременно как на женщину, которую хочется убрать из комнаты, а потом вернуть обратно.

— Совет решит, — сказал он.

— Совет решит, — согласилась я. — А пока суд да дело, я осмотрю кухню. Там в книгах не сходятся цифры по углю и по жгуту. Разница ровно на одну комнату.

Он шагнул ко мне. Один шаг, медленный, как будто давал мне время уйти. Я не ушла. Между нами остался стол, заваленный картами, и запах его рубашки: железо, хвоя и что-то еще, теплое, кожное, от чего у меня перехватило горло.

— Не лезь в восточное крыло, — сказал он тихо, и это была не просьба, и не приказ, а что-то третье, чего я не умела читать.

— Если там больной, — ответила я, и голос у меня был тверже, чем я ожидала, — он получит жгут и уголь. Если там шлюха, она тоже получит уголь, потому что уголь нужен всем. Если там тайна, которую вы прячете от совета, я узнаю о ней не из ваших слов.

Он смотрел на меня долго. Потом опустил глаза, и я увидела, как у него свело скулы. Печать ударила его по лицу, и он не смог этого скрыть.

— Лжешь, — выдохнула я, и само слово обожгло мне язык.

— Уходи, — сказал он.

Я ушла. На лестнице меня догнал Эль, пристроился рядом, как тень, и молча сунул в руку сложенный вчетверо лист. Почерк был детский, корявый, но разборчивый: «Тетя, у мальчика в восточном крыле опять горит плечо. Он плачет ночью. Дядя не знает, что я знаю».