Александр Витальиев – Отданная дракону-изменнику (страница 3)

— Госпожи Ланн, госпожа. Велено отнести в западное крыло.

— Кто велел?

Он не ответил, но и не соврал. Глаза отвел вправо, к окну, где стоял второй слуга с моим собственным узлом. Я поняла: Ирса Ланн перехватила мой саквояж у двери и велела отнести к себе. Проверить, не спрятала ли я там второе письмо палаты. Или просто потрогать руками вещь, которую привезли в чужой дом не для нее.

Я забрала свой узел. Под ребрами у слуги дрогнуло что-то медное — на поясе, под ремнем, висела монета с половиной печати Ашт. Та самая, чужая, которую мне подсунули ночью в постель. Я не удивилась. В этом доме все ходили со счетом чужого сна под рубашкой.

— Ленты оставь мне, — сказала я.

Он глянул на узел у пояса, на меня, на дверь дедовой половины. Потом вытащил ленты и положил на перила. Розовое масло. Чужие духи. Я поднесла их к лицу и вдохнула — так, как вдыхают, чтобы узнать, а не чтобы насладиться. Под розовым маслом был тонкий запах лаванды и дыма. Так пахнет комната, в которой месяцами жгут свечи от дурного глаза.

Я завернула ленты в свой платок и спрятала за пазуху. Не как улику. Как чужую тайну, которую мне не доверили, а подсунули.

В коридоре пахло холодным камнем и чужим сном. Я пошла дальше, к кабинету мужа. Шаги отдавались в тишине слишком громко, и я замедлила их, чтобы не прийти раньше, чем собиралась. Три минуты. Две. Минута.

У двери в кабинет я остановилась и поправила волосы. Зря. Они все равно были собраны узлом, перехвачены той самой лентой, которую я только что спрятала. Я перехватила узел шпилькой и подняла руку, чтобы постучать.

Дверь открылась раньше.

Дарвен Ашт стоял в проеме, без камзола, в расстегнутой рубашке, с полосой сажи на скуле, будто только что от печи. Глаза у него были такие, что я не сразу нашла в них место для своего взгляда. Не холодные и не теплые. Серые, как зола, в которой только что гаснет уголь.

— Ты рано, — сказал он.

— Я хотела, чтобы ты увидел меня первой, — ответила я.

Он чуть двинул бровью. Не удивился. Отступил на полшага, впуская меня в кабинет. Я перешагнула порог и почувствовала, как браслет под рукавом дрогнул и снова стал ровным, спокойным. В этой комнате мне не врали. Пока не врали.

Кабинет был не тем, что я ожидала. Не кабинет хозяина, а кабинет человека, который пришел в чужой дом и не успел его обжить. Стол — дубовый, чужой, с чернильным пятном у правого угла. Кресло — высокое, хозяйское, с продавленным сиденьем. Стул для посетителя — низкий, гостевой, с тонкой ножкой. На стене — карта поместья, исчерканная красными и синими чернилами. В углу — небольшой сундучок, окованный медью, без замка. На сундучке — перчатки, которые он никогда не носил, и плеть, которую он никогда не брал в руки.

Я села в хозяйское кресло. Не потому что имела право. Потому что он мне его уступил, не успев сесть сам. Я не стала уступать обратно. Это было бы слабостью, а в чужом доме слабость стоит дороже денег.

Он сел на гостевой стул. Колени у нас почти столкнулись. Я положила саквояж на стол между нами и расстегнула ремень.

— Здесь письмо палаты, — сказала я. — И приданое, которое собирали без моей матери. Я хочу, чтобы ты его проверил.

Он наклонил голову. Я заметила, как он чуть подался вперед — не к саквояжу, а ко мне. К моим рукам, которые лежали на столе.

— Покажи.

Я достала письмо палаты и разложила перед ним. Серую бумагу с печатью без подписи казначея. Он прочитал быстро, не перечитывая. Я следила за его лицом. Когда он дошел до строки про Тивера Ашта как единственного свидетеля, его скулы сжались. Не от злости. От того, что я и ожидала: от стыда за чужую подпись.

— Это не твоя подпись, — сказала я.

— Нет, — ответил он.

— Это подпись Тивера.

— Да.

— И печать палаты, но без казначея.

— Без.

— Значит, советник получил письмо с печатью, но без денег на дорогу. Кто-то в палате не захотел платить за твою измену.

Он поднял на меня глаза. В них впервые за утро мелькнуло что-то живое.

— Ты быстро считаешь, — сказал он.

— Я считаю лучше, чем говорю. И лучше, чем мне дают.

Он чуть двинул уголком рта. Не улыбнулся. Просто отпустил что-то внутри. Я поняла, что он ждал от меня не этого. Он ждал слез, или обвинений, или хотя бы вопроса «как ты мог». А я принесла ему письмо, в котором его предали люди из его же рода, и села в его кресло.

Я достала из саквояжа второе — приданое. Чужие ленты, чужая вышивка, чужой узор на скатерти. Я разложила их на столе рядом с письмом.

— Это собирала не моя мать, — сказала я. — И не моя бабка. Я не знаю этих стежков. И я не знаю этой ткани.

Он наклонился ближе. Пальцы его легли на край вышивки, и я увидела, как он узнал узор. Не сам узор — руки, которые его шили. Тонкие, привычные к игле, с одним лишним стежком в углу.

— Это работа Ирсы, — сказал он тихо.

Я кивнула. Не потому что он мне сказал. Я сама догадалась по стежку. Один лишний, как подпись.

— Зачем? — спросил он.

Я не ответила. Я не знала зачем. Я знала только, что Ирса Ланн не стала бы тратить месяц на чужое приданое просто так. Либо она хотела показать мне, что в этом доме она — хозяйка, а я — гостья. Либо она хотела, чтобы я узнала почерк и не смогла ее выдать совету. Либо она хотела, чтобы Дарвен увидел и понял, что она все еще рядом.

Я сложила ленты обратно в саквояж. Не спрятала. Оставила на столе. Пусть лежат, пока он не скажет, что с ними делать.

— Ты не спросишь, почему я пришла раньше? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Не на саквояж, не на письмо, не на ленты. На меня.

— Ты пришла, чтобы я увидел тебя первой, — сказал он. — Я увидел.

Я не отвела взгляда. Под браслетом впервые за утро стало так тепло, что я испугалась. Не его. Себя. Того, как легко мне было сидеть в его кресле, в его кабинете, в его доме, который я еще не считала своим. Я сняла руку со стола и положила на колени. Под рукавом браслет остыл ровно настолько, чтобы я вспомнила, зачем пришла.

— В кабинете Бранна я нашла вторую книгу, — сказала я. — Уголь три меры в седмицу. По указу.

Он не дрогнул. Только чуть сжал челюсть.

— Чей указ? — спросила я.

— Матери, — ответил он. — Матушки лорда. Она до сих пор считает, что в восточном крыле живут мы с тобой, когда приезжает совет.

— А на самом деле?

Он промолчал. Я подождала. Молчание в его кабинете стоило дороже слов.

— Там живет Эль, — сказал он наконец. — Племянник. Сын старшего брата.

Я кивнула. Не потому что не знала. Потому что хотела услышать, как он это скажет. Он сказал коротко, без лжи, и браслет не дрогнул. Значит, правда.

— Его прячут? — спросила я.

— Его берегут, — ответил он. — Совет сжег бы его за печать Ашт на плече.

Я вспомнила мальчика с корзиной бинтов. У него на плече был ожог. Углем. Не случайно.

— Кто нарисовал печать? — спросила я.

— Я, — сказал он.

Я закрыла глаза на секунду. Под веками стоял кабинет, в котором пахло холодным потом и чужим сном. И мальчик, которого сожгли за то, что дядя дал ему право носить родовой знак.

— Советник приедет завтра, — сказала я, не открывая глаз. — Он потребует показать дом. Включая восточное крыло.

— Да, — сказал он.

— Мальчик будет в комнате, когда советник войдет?

— Да.

— И советник увидит печать на его плече.

— Да.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которому собираются передать что-то тяжелое.