Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 9)

Я толкнула дверь плечом и вошла. Ингрид уже сидела на своём месте — на хозяйском, и это было первое, что ударило меня под ребра, сильнее запаха грудинки и тепла очага. Она сидела на моём месте. На том, куда я четыре зимы садилась сама и куда меня сажал Дарвен, взяв за локоть, — жест, о котором я старалась не вспоминать, но тело помнило тяжесть его пальцев на сгибе локтя.

Ингрид подняла голову от тарелки. Улыбка у неё была отработанная, с поворотом головы, с поворотом запястья — будто она репетировала её перед зеркалом. И репетировала, конечно. У неё всё было репетировано: и платье, и причёска, и то, как она держала вилку.

— Астрид, — сказала она, — садись, пожалуйста. Кухарка сегодня расстаралась.

Дарвен молчал. Он смотрел в тарелку, и я видела, как напряглась у него челюсть. Он знал, что это моё место. И Ингрид знала. И кухарка знала. И, судя по тому, как замерли у двери два лакея, — весь чёртов замок знал.

Я прошла к свободному стулу, тому, что у края, где раньше сидел Рогнар. Стул был низковат, и я оказалась на полголовы ниже Ингрид. Это, конечно, тоже было не случайно.

— Благодарю, — сказала я ровно, — но я уже ела.

Это была ложь. Я не ела с утра. Живот под серым платьем свело так, что я чувствовала каждый вдох, и я положила руки на колени под скатертью, чтобы не было видно, как у меня подрагивают пальцы. Лист за подкладкой рукава шуршал, и я сжала локоть крепче, чтобы он не выскользнул.

— Как можно не есть, — сказала Ингрид, — когда в доме такая кухня. Дарвен, ну скажи ей.

Дарвен поднял глаза. Посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде то, что видела в первый день нашего брака, — голод, спрятанный под злостью, и злость, спрятанную под голодом. Он смотрел так, будто я была задачей, которую он не мог решить, и это было честнее, чем всё, что он говорил вслух.

— Садись, — сказал он тихо. — Поешь.

Два слова. Без «пожалуйста», без объяснений. И я, как дура, села. Не потому что он велел, а потому что ноги у меня подкосились от запаха грудинки и от его голоса, и потому что подкладка рукава жгла мне кожу, и я не хотела уронить лист к его ногам.

Мне положили каши. Я ела медленно, глядя в тарелку, и считала ложки. На седьмой Ингрид наклонилась к Дарвену и что-то прошептала, и он коротко кивнул. На девятой ложке я почувствовала, как Ингрид смотрит на меня поверх своего бокала. Я подняла голову.

— Астрид, — сказала она с той самой улыбкой, — а правда, что ты зимой жила под мостом? Я слышала, там было очень… людно.

Ложка в моей руке дрогнула. Я положила её на край тарелки, очень аккуратно, чтобы не звякнула. Рукав чуть сдвинулся, и я прижала локоть к боку, придерживая лист.

— Людно, — согласилась я. — Тифозные, бездомные, трое детей, одна старуха. Никто из них, впрочем, не носил серебряных кувшинов.

Тишина упала на стол, как мокрая скатерть. Ингрид моргнула. Дарвен медленно поставил свой кубок. Я встала, отодвинув стул обеими руками, и вышла, не оглядываясь. В коридоре было холодно, и я прислонилась к стене спиной, чувствуя, как сердце колотится в горле, и как лист за подкладкой прилип к коже от пота.

Линна стояла у соседней двери с подсвечником в руках. Она смотрела на меня, и я видела в её лице то, что она не смела сказать вслух. Я кивнула ей, прошла мимо, и пальцы мои нашли в рукаве кромку листа, и я сжала её, как держат за руку того, кому нельзя помочь.

Я спустилась по чёрной лестнице, держась за перила, чтобы не наделать шума. Сапоги у меня были мягкие, подошва стёрлась до тонкой кожи, и ступени я щупала пальцами ноги, как слепая. Под лестницей, в нише, где раньше хранили вёдра, кто-то забыл фонарь — масло в нём ещё теплилось, и от этого масла пахло тмином, и я вспомнила, что ровно так же пахло в подвале, когда я в первый раз принесла Дарвену мазь от его старой раны. Он тогда сидел на бочке, без рубашки, и плечо у него было синее, и он смотрел на мои руки, пока я растирала мазь, и не отрывался, и я не знала, куда девать глаза.

Сейчас мне некуда было девать лист за подкладкой. Он жег кожу сильнее, чем тминовое масло пахло.

Архивная комната помещалась в конце нижнего коридора, за дверью, которую раньше запирали на ключ, а теперь, видимо, забыли, потому что ключ торчал снаружи, в пыли. Я повернула его осторожно, чтобы не скрипнуло, и вошла. Пахло старой бумагой, мышами и тем особенным холодом, который стоит в комнатах, где никто не живёт. На столе горела свеча — кто-то работал здесь утром, и я догадывалась кто, потому что на полу валялся обрывок ленты, зелёной с серебром, какие носят приказчики из городской управы.

Я села на табурет и положила локти на стол, чтобы унять дрожь в руках. Лист я вытащила из рукава не сразу — сначала развязала тесёмку, потом отогнула подкладку, потом ещё раз осмотрела комнату. Убедилась, что дверь закрыта. Свеча стояла ровно, без сквозняка.

На листе стояла дата — за неделю до первого снега. Под датой шли имена: «Дарвен из Серой Башни, лорд Вейсгард» и «Астрид из дома Травниц, бывшая хранительница рода». Под именами — строка о расторжении брака «по обоюдному согласию, при свидетелях, с возвратом печати». Дальше — место для подписи. Слева, где должна была стоять его рука, — пусто. Сухо, желтовато, без единого движения пера. Справа, под моей строкой, — мой собственный кривой росчерк, который я ставила, не глядя, потому что мне уже было всё равно. А ниже, под словами «скреплено властью старейшины», — подпись. Я поднесла лист к свече и прочла её по буквам, медленно, чтобы не ошибиться: «Рогнар из Вейсгарда, старейшина рода, по доверенности лорда».

По доверенности. Лорд мог и не знать.

Я положила лист на стол и прижала ладонью. Сердце у меня колотилось так, что я чувствовала пульс в кончиках пальцев. Это могло быть всё. Это могло быть объяснение тому, почему он не пришёл за мной, почему не остановил повозку у моста, почему не написал ни строчки, пока я грела руки о чужую похлёбку. Это могло быть доказательством, что меня вышвырнули из дома без его ведома, что моя зима под аркой — не его решение, а чужое, чужими руками, чужой подписью. Это могло быть — если донести до королевского суда — концом Рогнара.

А могло быть подделкой. Могло быть ловушкой, подложенной тем же Рогнаром, чтобы я кинулась обвинять его, а он выставил бы меня безумной бывшей, которая сама не понимает, что подписывала. Могло быть, что Дарвен знал и молчал, и подпись стоит для отвода глаз. Могло быть всё, что угодно, и от этого «что угодно» меня замутило.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, мерные, мужские. Я загасила свечу пальцами — воском обожгло, я стиснула зубы и не вскрикнула. Лист я сунула за пазуху, к самой коже, и по спине прошёл холод. Дверь открылась.

На пороге стоял Дарвен. Без оружия, без слуг, в одной рубашке с расстёгнутым воротом. Свечи за его спиной не было, и я видела только его силуэт — широкие плечи, тяжёлую челюсть, тёмные глаза, которые смотрели на меня так, будто я сделала что-то, чего он ждал и боялся одновременно.

— Я так и думал, — сказал он тихо. — Что ты придёшь сюда раньше, чем ляжешь.

— Ты следишь за мной?

— Я знаю этот дом. Я знаю, куда ты пойдёшь.

Он вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, как будто боялся, что я брошусь бежать. В комнате стало совсем темно, только через щель в ставнях тянуло уличной влагой и далеким звоном колокола. Я слышала его дыхание. Я слышала, как он сглатывает.

— Покажи мне, — сказал он. — То, что ты нашла.

Я не двинулась с места. Лист жег мне грудь, и я знала, что, если я вытащу его сейчас, между нами что-то сломается. Или починится. Я не была уверена, чего хочу меньше.

— Зачем? — спросила я. — Чтобы ты мог сказать, что я сумасшедшая?

Он шагнул ко мне. Один шаг, не больше, но в темноте он показался мне огромным. Я откинулась на спинку табурета, и табурет скрипнул по полу, и этот звук был громче, чем всё, что мы сказали друг другу за три месяца.

— Потому что я не подписывал, — сказал он, и голос у него сел, как надломленная ветка. — Потому что я узнал об этом через неделю после тебя. Потому что я искал тебя всю зиму, Астрид.

Я не ответила. Я вытащила лист из-за пазухи и молча протянула ему в темноту.

Пальцы у него дрогнули, когда он взял лист. Я услышала, как бумага хрустнула у сгиба — слишком сильно сжал, и я подумала мельком, что теперь у меня нет акта, есть только клочок, но вслух ничего не сказала. Он подошёл к ставне, отодвинул щепку и поднёс лист к тонкой полоске света. Долго смотрел. Я слышала, как он дышит — ровно, через нос, как дышат, когда держат себя в руках из последних сил.

— Рогнар, — сказал он наконец. Не мне. Стене. Воздуху. Себе. — Он принёс мне эту бумагу за завтраком, сказал, что ты сама ушла, что тебе лучше, что я должен дать тебе время. Я не открывал. Я не открывал конверт, Астрид. Я ему поверил.

Я молчала. Во рту было сухо, и язык прилипал к нёбу. Я хотела спросить — почему. Почему не открыл, почему не спросил, почему не пришёл сам, почему мне пришлось три месяца спать на гнилой соломе под аркой, пока ты пил утренний отвар и слушал, как старик врет тебе за завтраком. Я хотела сказать это вслух, и слова стояли у меня в горле, горячие, как угли, но я сглотнула их обратно, потому что сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только то, что лист у него в руках, и что я его отдала.