Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 8)

Я встала, подняла, развернула. Почерк был мелкий, торопливый, я узнала его раньше, чем прочла.

«Завтра за завтраком лорд объявит о зимней казне. Рогнар уже здесь, в кабинете. Не спускайся к завтраку, если не хочешь, чтобы тебя посадили напротив него. Он спрашивал, где ты спишь. Илма тоже не знает, где именно, но она узнает к утру».

Я перечитала дважды. Потом аккуратно сложила обратно и поднесла к тлеющему фитилю. Бумажка занялась с первого касания, я держала её над миской, и пепел упал серой крошкой. Записка без подписи, и это значит, что Линна не хочет, чтобы её имя всплыло, если Рогнар начнёт искать, кто пишет. Я её понимала. Я бы на её месте сделала то же самое.

За окном было темно, и в темноте я услышала, как внизу, под моей комнатой, хлопнула дверь. Тяжело, с тем особым гулом, какой дают только дубовые створки на железных петлях. Дарвен вышел из кабинета. Потом второй звук — шаги по лестнице, не вниз, вверх, в мою сторону. Я замерла у двери, прижала ладонь к дереву, и дерево было холодное, и через него я чувствовала, как дрожат доски под его весом. Он поднялся на площадку, остановился в трёх шагах от моей двери. Я слышала, как он дышит, медленно, через нос, как дышат люди, которые собираются постучать и не решаются.

— Астрид, — сказал он тихо, и имя прозвучало так, будто он пробовал его на вкус и сам испугался. — Я знаю, что ты не спишь.

Я не ответила. Прислонилась лбом к двери, и печать на запястье стала тёплой, заметно тёплой, и я поняла, что он стоит ближе, чем мне показалось по голосу. Три лиги до кровного родича. Две сажени до бывшего мужа. Печать не умеет считать расстояния, она умеет считать кровь.

— Я не за этим, — сказал он, и в голосе прорезалась та нотка, которую я слышала только когда он врал, что не болел, что рана зажила, что ему не больно. — Утром будет совет. Рогнар привёз бумаги. Тебе не нужно там быть.

Я отлепила лоб от двери. Голос у меня вышел ровный, и я порадовалась, что он не видит, как у меня дрожат пальцы.

— Мне не нужно там быть, — повторила я, и слово «не нужно» я произнесла так, чтобы он услышал в нём всё, что я туда положила: и злость, и усталость, и то, что я всё-таки встала к нему, и что в его кухне я варила отвар для ребёнка, и что ключ от его кладовой лежит у меня в кармане.

— Ты слышишь меня, — сказал он, и это прозвучало почти как вопрос, хотя он не спрашивал.

— Я слышу, — ответила я. — Иди спать, Дарвен. Утром тебе нужно быть на ногах, а не на моей лестнице.

Он постоял ещё несколько вдохов, я считала, потому что не могла заставить себя не считать. Потом шаги отдалились, дверь наверху скрипнула, закрылась, и я осталась одна, и печать на запястье медленно остывала, и я поняла, что завтра спущусь к завтраку, и сяду напротив Рогнара, и пусть он сам смотрит, где я сижу и как я держу спину. Линна писала без подписи, и я отвечу ей так же — тем, что при всех назову его по имени и попрошу передать соль.

Глава 4. Чужая подпись

Фолиант лежал не там, где ему полагалось лежать. Я это поняла сразу, как только открыла дверь в архивную комнату при канцелярии замка, — по запаху. Дубовой пылью тут пахло ровно, как в любой нежилой комнате, но между стеллажами тянуло холодной сыростью, будто кто-то открывал окно зимой и забыл закрыть. Или не забыл.

Я вошла, прикрыв за собой дверь плотнее, чем нужно. Ключ от этой комнаты мне дали утром вместе с ключом от аптечной кладовой — без лишних слов, через стол домоправительницы, как будто передавали ложку. Утром я к этой кладовой даже не пошла. Сначала — сюда.

Рукава серого платья были мне длинны, и я закатала их по локоть, не глядя. Печать на левом запястье лежала тихо, тёмная, чуть теплая от кожи, и я старалась о ней не думать. Думать о ней означало думать о нём, а я сюда пришла не за этим.

Свет из узкого окна падал косо, на верхние полки, и я подставила табурет. Дубовый, тяжеленный, обитый медной полосой. Мой табурет. Я сама заказывала его шесть лет назад, когда училась вести хозяйственные книги, и мастер тогда сказал, что полоса — это лишнее, что табурет и без неё простоит. Простоял. И полоса осталась.

Нижние полки — это были отчёты, приходные книги, мешки с мелкими грамотами. Акт о разводе должен был лежать в верхнем ряду, в папке с гербовой печатью, на третьем стеллаже от двери. Я помнила это по памяти тела: туда его положил Рогнар, я видела собственными глазами, когда меня вызывали для подписи. Туда же его положили бы обратно, если бы его вообще вынимали. Я дотянулась, перебрала корешки. Пальцы, привыкшие к травам и сырой земле под мостом, ощущали дуб и пергамент чужими, почти оскорбительно мягкими. Папка оказалась на месте.

Я сняла её, спрыгнула с табурета, поставила на стол под окном. Перевязана была не так. Раньше — тонкой серой лентой, какие Рогнар заказывал у одного и того же мастера. Теперь — бечёвкой, простой, рыночной. Кто-то снимал папку, смотрел и положил обратно. Кто-то, кому было любопытно. Или кто-то, кому было страшно.

Внутри лежал один лист. Я развернула его и прочитала первую строку, как учили: «Мы, нижеподписавшиеся, лорд Дарвен Вейсгард и Астрид из дома Серой Башни…» Дальше шло то, что я и так помнила почти наизусть, — про неверность, про добровольный уход, про раздел имущества, про возврат приданого. Моя подпись стояла внизу, мелкая, с нажимом на «д». Я тогда торопилась, мне было холодно, и я подписала не глядя, потому что Рогнар стоял надо мной и ждал, а в углу комнаты сидел писарь и делал вид, что не смотрит.

Подпись Дарвена. Я искала её глазами и не находила. Перечитала ещё раз, медленнее, водя пальцем по строчкам. Там, где должно было стоять его имя, стояло другое. Рогнар. Подпись старейшины, ровная, канцелярская, с завитком на «Р», который я видела десятки раз в хозяйственных книгах.

Я перевернула лист. На обороте — пусто. Перевернула обратно. Перечитала в третий раз, как будто буквы могли перемениться, пока я дышала.

Это не его рука. Я знала его руку. Он расписывался коротко, одним движением, почти зло, буква «Д» у него всегда выходила похожей на опрокинутую вилку. У Рогнара — завитки, ровные, как у писаря. У Рогнара — печать старейшины рядом с гербом, а не личный знак лорда.

Я сложила лист и сунула за подкладку рукава. Пальцы плохо слушались. Серое платье, чужое, хозяйское, пахло мылом и чуть-чуть — кедром, и я почувствовала к нему такую злость, что на секунду забыла, зачем пришла. Не его платье, чужое. Всё чужое.

В коридоре послышались шаги. Я успела поставить папку обратно, перевязать её своей серой лентой из кармана и спрятать руки за спину, прежде чем дверь открылась. Это была Линна, моя бывшая подруга, моя бывшая предательница, с полотенцем через плечо и таким видом, будто она случайно заблудилась в собственном замке.

— Астрид, — сказала она тихо, — тебя к ужину зовут.

Я кивнула. Она не ушла. Стояла в дверях, и между нами было ровно столько света, сколько нужно, чтобы я увидела, как у неё дрогнули пальцы на полотенце.

— Линна, — сказала я, — кто последний снимал папку с третьего стеллажа?

Она не ответила. Посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который нашёл в своей постели не ту булавку, что потерял, и ещё не понял, больно ему будет или нет. Потом отвернулась и пошла по коридору, и я слышала, как её шаги замедлились у лестницы, будто она хотела вернуться и не посмела.

Линна свернула за угол, и я осталась одна с серой лентой в руке и листом за подкладкой. Бумага грела кожу через ткань, и от этого тепла по предплечью прошла мелкая дрожь — то ли от холода, то ли от того, что я впервые за три месяца под мостом держала доказательство, а не жалобу.

В коридоре пахло жареным луком и чьим-то несвежим дыханием. Из кухни доносился голос кухарки, тонкий и злой, — она отчитывала кого-то за пересоленный бульон. Голос был тот же, что и шесть лет назад, когда я первый раз вошла в эту кухню с корзиной трав и рекомендательным письмом. Тогда она посмотрела на мои руки, на мозоли от жернова, и сказала: «Если трава пахнет, как надо, — клади. Если не пахнет — неси обратно в поле». Я запомнила. Я много чего запомнила из этой кухни, и теперь эти воспоминания мешали мне идти вперед, как песок в башмаках.

Я заправила выбившуюся прядь под платок и пошла по коридору к лестнице. Шаги гулко отдавались под сводами — кто-то здесь ходил в мягких туфлях, а я — в тех же сапогах, в которых уходила из дома. Подошва у правого стерлась, и я старалась ставить ногу ровнее, чтобы не хромать. Не хромать здесь, перед его людьми, было делом чести, а не удобства.

На площадке второго этажа я остановилась. Дверь в большую столовую была приоткрыта, и из неё тянуло тёплым, жирным, сладковатым духом — Ингрид заказывала к ужину медовую грудинку, и кухарка, конечно, не посмела отказать. Через щель я увидела кусок стола, край серебряного блюда и его руку на подлокотнике. Костяшки пальцев были сбиты — он, видно, утром тренировался с мечом, и я отвела глаза раньше, чем успела подумать, почему я всё ещё замечаю такие вещи.

— Госпожа, — сказала я себе под нос, — вас ждут к ужину.

Это была дурацкая привычка — разговаривать с собой вслух, она появилась под мостом, когда кроме собственного голоса и плеска воды разговаривать было не с кем. Я её не вытравила. Не смогла. И теперь, в коридоре его дома, она звучала особенно глупо.