Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 10)

Он сложил бумагу пополам, потом ещё раз, и сунул в карман рубахи — на грудь, туда, где у меня только что лежал мой собственный грех. Потом повернулся ко мне, и в полоске света я увидела его лицо целиком — тёмные круги под глазами, щетину, которой утром не было, и складку у рта, которой раньше не было тоже. Он выглядел как человек, которого неделю били, не оставляя следов.

— Я заберу его у Рогнара, — сказал он. — И у тебя больше не будет доказательства.

— Я помню каждую букву, — ответила я. — И у меня есть копия в городе, у сестры Вейры. Завтра к вечеру.

Это была ложь. У меня не было копии. Сестра Вейра не знала, что я жива. Но ему об этом знать было незачем, и я смотрела ему в глаза, не мигая, пока он не отвёл взгляд первым. Он отвёл. Челюсть у него дёрнулась, и я подумала, что он, может быть, ударит меня, или схватит за плечи, или сделает хоть что-то из того, что делают мужчины, когда женщина ставит их в угол в их же доме. Он не сделал ничего. Он стоял, и руки у него висели вдоль тела, и я впервые за долгое время видела его не лордом, а просто уставшим человеком, которому некуда деваться.

— Если ты уйдёшь с этим листом в кармане, — сказала я, — я пойду к судье Норвейн. Не через Рогнара, не через гильдию. К ней. И тогда ты будешь отвечать не за то, что развёлся, а за то, что молчал.

— Я не молчал, — сказал он. — Я искал.

— Ты искал в кабинете, — ответила я. — За столом, с чашкой отвара. Ты искал, пока я мела чужой пол.

Он сделал шаг ко мне, и я не отодвинулась. Табурет подо мной скрипнул ещё раз, и я перехватила его край обеими руками, потому что поняла, что если я встану, я окажусь к нему слишком близко, и тогда я не смогу думать. Он остановился в шаге, и я чувствовала тепло его тела, и запах — мыло, холодная вода, чуть-чуть того самого тмина, и от этого запаха у меня свело живот, и я разозлилась на себя сильнее, чем на него.

— Я не дам тебе уйти, — сказал он тихо. — Не в этот раз. Что бы ты ни прятала, с кем бы ни говорила, куда бы ни положила копию. Ты не уйдёшь.

Я встала. Табурет отъехал назад, стукнул о стену, и я оказалась к нему вплотную, потому что комната была узкая, а он стоял у двери. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и я ненавидела себя за то, что моё сердце колотилось так, что он, наверное, слышал.

— Ты не можешь меня не пустить, — сказала я. — Я не твоя жена. Я не твоя пленница. Я гостья по закону, и закон на моей стороне.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как дрогнуло у него веко, и как он сжал челюсть, и как пальцы его, лежавшие вдоль тела, медленно, по одному, сжались в кулак. Потом он разжал их. Опустил руку. Отступил на полшага — ровно настолько, чтобы между нами можно было пройти, не задев друг друга.

— Тогда иди, — сказал он. — Иди спать. Утром поговорим.

Я обошла его, не повернувшись спиной, прижала локоть к боку, чтобы он не увидел, как у меня трясутся пальцы, и вышла в коридор. За моей спиной он не двигался. Я слышала это по тому, как не скрипнула ни одна половица. Я дошла до поворота, и тогда — только тогда — он закрыл за собой дверь архива, и ключ повернулся в замке, и этот звук был последним, что я услышала, поднимаясь по чёрной лестнице к своей каморке под лестницей.

В каморке я села на узкую койку, вытащила из-за подкладки свой второй лист — чистый, без единого слова, который я сунула туда ещё в коридоре, чтобы он думал, что это и есть доказательство, — и долго смотрела на него в темноте. Потом спрятала под половицу, легла, не раздеваясь, и натянула на себя серое одеяло, пахнущее чужой кладовой. Печать на запястье была холодной. Это значило, что он недалеко, и что он жив, и что этой ночью мне нечего его бояться.

Глава 5. Лихорадка на кухне

Кухня пахла палёной капустой и дымом. Я стояла у двери, не заходя, потому что чужая кухня чужая, даже если в ней умирает ребёнок.

Марта - не та Марта, что с моста, другая, кухарка с серым от муки фартуком - держала на руках девочку лет пяти. Лицо у девочки горело, губы потрескались, и она дышала так, будто у неё в груди сидел кто-то маленький и злой.

- Кто-нибудь позвал лекаря? - спросила я, и голос вышел хриплый.

Марта подняла голову. Глаза красные, но не от дыма.

- Лекарь в городе, - она качнула девочку. - А мать у неё я. И я не знаю, что делать.

Я шагнула внутрь. Меня никто не звал. Меня вообще никто не зовёт в этом доме - кроме закона, который велит меня здесь терпеть.

- Положи её на стол, - сказала я. - Где у вас травы?

Марта дёрнулась, будто я ударила её. Потом поняла, послушалась, и я увидела, как девочка запрокидывает голову, как у неё дрожит подбородок, и как пульс бьётся в ямке под ухом - слишком быстро, слишком поверхностно.

- Травы у Дарвена, - прошептала кухарка. - В аптечной кладовой. Ключ у него.

Я уже шла по коридору, не дослушав. У меня было полторы минуты, пока жар не поднялся выше, и я знала, что в кладовой есть всё, что мне нужно: сушёный липовый цвет, ивовая кора, мёд, который хранится в тёмной бутыли. И ещё там, на нижней полке за мешками с солью, лежал мой старый травник, тот самый, который я привезла из дома отца, когда мне было семнадцать, - в кожаной обложке, с закладкой из ленты, которую Дарвен тогда снял со своего плаща.

Я выбросила его, когда уходила. Нет, не выбросила. Оставила на столе, потому что не могла нести лишнее. А кто-то его подобрал и положил обратно на полку, и теперь он лежал там, пыльный, целый, с моей лентой, торчащей из-под обложки, как маленький флаг.

Я взяла его, не думая, как это выглядит, и побежала обратно.

У плиты стоял Дарвен. Он пришёл, пока меня не было, и теперь смотрел на девочку, и у него было то лицо, которое я ненавидела больше всего: лицо мужчины, который не знает, что делать, и злится на себя за это.

- Оставь, - бросил он мне, не оборачиваясь. - Я пошлю за городским лекарем.

- Городской лекарь едет полчаса, - я протиснулась мимо него, и моё плечо задело его руку. Он не отодвинулся. Я почувствовала, как он напрягся, и это было почти больно - так хорошо я его знала. - А у неё жар поднимается. Дай мне десять минут.

Он посмотрел на меня. Снизу вверх, потому что я стояла у стола, а он у плиты, и в его глазах было что-то, чего я не хотела видеть: не злость, не приказ, а усталость. Та усталость, которая появляется у людей, когда они слишком долго делают вид, что им всё равно.

- Десять минут, - сказал он.

Я развернула травник. Лента выскользнула, и я на секунду замерла, потому что узнала её: серую, выцветшую, с вышитой буквой "В", которую я когда-то расшивала сама, в первую зиму, когда думала, что у нас будет всё хорошо.

- Что ты делаешь? - спросил Дарвен. Тихо. Слишком тихо для кухни, где горит плита.

- Липовый цвет, ивовая кора, мёд, - я не смотрела на него. Я уже знала рецепт наизусть, рецепт отца, рецепт, который я записала в эту тетрадь в тот год, когда Дарвен ещё дарил мне цветы и смеялся, когда я ругалась на его слуг. - Сейчас заварю и дам ей выпить. Потом - холодное обтирание.

- Откуда ты знаешь?

- Я травница, - сказала я, и в голосе было что-то, чего я не слышала в себе уже полгода. Не злость, не сарказм, а просто уверенность. - Я всегда была травницей. Только в твоём доме от меня этого никто не просил.

Он промолчал. Я не обернулась, но я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и я знала, что он смотрит на мои руки, на то, как я режу кору, на то, как пальцы не дрожат.

Девочка выпила отвар. Глаза у неё были мутные, и она хватала меня за рукав, и я не думала о том, чей это рукав и чья это кухня. Я думала о том, что отец говорил мне в детстве: "Если жар не сбить за час - он уйдёт внутрь, и тогда ты потеряешь ребёнка".

Через сорок минут жар спал. Девочка уснула, и Марта - кухарка, не та, с моста - прижала её к себе и заплакала, и плакала она не от радости, а от того, что не знала, как благодарить женщину, которая месяц назад спала под аркой и ела из миски её же похлёбку.

Дарвен всё это время стоял у стены.

Когда я выпрямилась, вытирая руки о серую юбку - ту самую, в которой меня привели в замок, - он шагнул ко мне. Один шаг. Не больше.

- Спасибо, - сказал он.

Голос был низкий, почти мальчишеский, и я поняла, что он боится. Боится, что я отвечу что-нибудь, от чего ему станет ещё хуже, чем сейчас. И я не знала, что мне делать с этим страхом - выбросить его ему в лицо или промолчать.

Я промолчала. Подняла травник, прижала к груди и пошла к двери, и на пороге остановилась, потому что у двери стояла Илма.

Она смотрела на меня так, будто я сделала что-то неприличное.

- Астрид, - сказала она, и голос у неё был гладкий, как масло. - Какая трогательная забота о слугах. Настоящая хранительница.

Я не ответила. Прошла мимо неё, и моё плечо снова задело что-то чужое - не Дарвена, а её, и это было хуже.

В коридоре было холодно, и я прижала травник к себе крепче, и лента снова выскользнула, и я подумала, что надо бы её выбросить, но не выбросила. Положила обратно, между страниц, туда, где она лежала три года назад, когда Дарвен впервые поцеловал меня у этой двери.

Коридор пахнул сырой штукатуркой и чьим-то ужином — капустой, варёной костью. Я считала ступени, пока шла к своей каморке под лестницей, и сбилась на седьмой, потому что за спиной раздались шаги. Не Марта, не кухарка. Марта шаркает, у неё туфли стоптаны. Эти шаги были тяжёлые, размеренные, и я знала их так, как знают собственное дыхание.