Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 11)

— Постой.

Я остановилась. Не обернулась. Плевать ему в спину я не могла — законы гостеприимства, чёртовы законы гостеприимства, по которым я теперь гостья в собственном доме, — но и оборачиваться не собиралась. Травник я держала двумя руками, как щит, и лента снова торчала из-под обложки, и я знала, что он её видит.

Шаги приблизились. Остановились в шаге. Я насчитала этот шаг по памяти — всегда был один шаг, всегда, даже когда мы были женаты, даже когда он подходил ко мне ночью, даже когда злился.

— Отдай тетрадь, — сказал он.

Голос ровный. Слишком ровный. У Дарвена, когда он злится, голос становится тише, а не громче, и я потратила три года, чтобы запомнить эту шкалу.

— Она моя, — ответила я, всё ещё к нему спиной. — Я её оставила. Кто-то поднял.

— Она хранилась в моей кладовой.

— В твоей кладовой по закону, потому что я обязана жить под твоей крышей. Не потому, что ты её хранил.

Тишина. Я почти слышала, как он сжимает челюсть. Я знала этот звук — скрип зубов, короткий выдох через нос. Когда-то меня это пугало, теперь — нет. Слишком много зубов я слышала под мостом у пьяных, которые спорили из-за медяков.

— Астрид.

Имя. Полное. Не «жена», не «бывшая», не «госпожа хранительница» — имя. Я медленно повернулась.

Он стоял ближе, чем я думала. Фонарь на стене бросал жёлтое пятно ему на скулу, и я впервые за месяц увидела, как он постарел. Не поседел — нет, ни одного седого, — а как будто кто-то стёр верхний слой. Глаза запали, у рта легла тень, и я поймала себя на том, что ищу, куда он дел мою заколку, ту, серебряную, с голубым камнем, которую я подарила ему на вторую зиму. Заколки на нём не было.

— Я сказал — спасибо, — повторил он. — Ты не ответила.

— Ты не спрашивал ответа. Ты отдал приказ. Привычка.

Его рука дёрнулась. Я увидела это краем глаза — он хотел шагнуть ещё, а потом передумал. Остался на месте. Я не была уверена, чего он хотел больше — забрать у меня тетрадь или коснуться моего запястья, там, где под рукавом серого платья лежала его печать.

— У девочки будет рубец, — сказал он вдруг. — От ожога. Я не знал, что у неё жар.

— Не будет, — ответила я. — Если мать будет менять обтирание каждые два часа до утра.

— Марта не умеет.

— Я покажу.

Я сказала это раньше, чем подумала, и тут же пожалела. Не потому что не хотела — а потому что увидела, как у него изменилось лицо. Что-то мелькнуло и пропало, как рыба под водой, и я не успела понять, было это облегчение или голод.

— Тогда я пришлю за тобой, — сказал он.

— Я сама приду. К восьми.

— К восьми, — повторил он. — Астрид.

Я уже отвернулась. Имя догнало меня в спину, в лопатки, туда, где рукав сбился и кожа была голая.

— Что?

— Тетрадь. Она лежала три года. Я не сжигал.

Я не ответила. Шагнула вниз по ступеням, в каморку, и прикрыла дверь, и только тогда поняла, что не дышала с того момента, как он сказал «постой». Прислонилась спиной к двери. Травник прижала к груди. Лента торчала из-под обложки, серая, с выцветшей «В», и я подумала: он её не сжигал. Три года, пока я спала под аркой и ела из чужих мисок, моя тетрадь лежала в его кладовой, за мешками с солью, на той полке, где я её оставила.

Я засунула ленту обратно, поглубже, и села на кровать, и стала ждать восьми.

Кухонные часы пробили семь, когда в дверь каморки постучали. Не костяшкой — ладонью, два раза, с паузой, и я сразу узнала этот стук: Илма. У неё были перчатки, и она стучала мягко, будто боялась оставить отпечаток на дверной ручке.

— Астрид, — сказала она через дерево, и голос шёл ровный, без придыхания. — Лорд Вейсгард просил передать, что кухаркина дочь спит, но Марта не отходит и боится. Он подумал, что ты могла бы зайти раньше.

Я сидела на кровати, уже обутая, уже с чистой тряпкой наготове. Травник лежал рядом, и я не сразу поняла, почему она здесь, в моей каморке, а не на кухне. Потом дошло: она пришла не от Марты. Она пришла узнать, пойду ли я.

— Передай лорду, что я иду, — ответила я. — Восемь я сказала, восемь и приду.

— Он будет ждать в коридоре у лестницы.

Я промолчала. Подняла узелок с тряпками, накинула серое пальто на плечи — то самое, казённое, серое, с чужой подкладкой, — и вышла, не дожидаясь её ответа. В коридоре никого не было. Фонарь на стене едва горел, копоть стекала по стеклу чёрной слезой, и где-то наверху стукнула дверь.

На лестнице стоял Дарвен.

Не у лестницы — на лестнице. Через две ступени сверху, там, где перила делали поворот. Руки скрещены на груди, плечом к стене, голова опущена, и я увидела, что он не в парадном — в обычной серой рубахе без ворота, и ворот расстёгнут, и на шее тёмная полоса, будто он не спал эту ночь или спал в одежде. Он услышал мои шаги, поднял голову, и в тусклом свете я разглядела, как у него напряглась челюсть, будто он собирался сказать что-то и передумал.

— Я не просила провожатого, — сказала я, останавливаясь на три ступени ниже. Так, чтобы он смотрел на меня сверху. Не потому, что мне это нравилось, — потому что так удобнее держать лицо.

— Я не провожатый, — ответил он. — Я хотел спросить про отвар.

— Про отвар спрашивают у лекаря днём.

— Сейчас ночь.

— Ночь — это когда я хожу к ребёнку, а не когда лорд стоит на лестнице и пугает прислугу.

Он не улыбнулся. Уголок рта дёрнулся и замер, и я вспомнила эту складку — она появлялась, когда он злился на себя, а не на меня, и раньше я её ненавидела, а сейчас не знала, что с ней делать. Я поднялась на ступень, чтобы пройти мимо. Он не двинулся. Между нами остался ровно один шаг, его чёртов один шаг, и от него пахло холодной тканью, и чуть-чуть — тем самым мылом, которым я когда-то стирала его рубашки.

— У неё была сыпь, — сказал он. — На запястьях. Я видел, когда её несли.

— Это от жара, не от заразы.

— Ты уверена?

— Я лечила три зимы в лазарете, милорд. Уверена.

Слово «милорд» вырвалось само, и я тут же пожалела. Оно звучало как пощёчина в мягких перчатках, и я увидела, как он принял её — короткий выдох, плечи чуть осели, — и поняла, что он ждал этого слова. Ждал и боялся. Он ждал, что я начну называть его как чужие, и именно это делало его безопасным для меня. Можно ненавидеть «милорда». Трудно ненавидеть мужчину, который стоит на лестнице в расстёгнутой рубахе и спрашивает про сыпь у чужого ребёнка.

Я прошла мимо. На этот раз он не шагнул за мной, и я почувствовала это спиной, между лопаток, там, где рукав сбился. На кухне пахло молоком и мокрой тряпкой, Марта сидела у печки, дочка спала у неё на коленях, и я опустилась на колени рядом, и принялась за работу — обтирание, отвар, проверка дыхания. Марта смотрела на меня так, будто я пришла из другого мира, и может быть, так оно и было.

Через час девочка снова уснула ровно, и я велела Марте разбудить меня, если жар вернётся. Марта кивнула, не донеся кружку до рта, и я вышла из кухни.

Дарвен ждал в коридоре. У стены, в тени, где фонарь не доставал. Я прошла мимо, не сбавляя шага.

— Астрид, — сказал он в спину.

Я остановилась. Не обернулась.

— Ты сказала «милорд».

— Я сказала то, что говорят гостям.

— Ты не гостья.

Тишина. Я почувствовала, как печать на запястье шевельнулась — не обожгла, нет, до этого далеко, но я ощутила её тепло сквозь ткань, и это было хуже ожога. Она откликалась на его голос. Она всегда откликалась, и я ненавидела её за это почти так же сильно, как его.

— Я именно гостья, — ответила я. — По букве закона. Ты сам знаешь.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты не гостья.

Я обернулась. Он стоял ближе, чем я думала. В полутьме его глаза были почти чёрные, и я не видела в них ни злости, ни насмешки — только усталость, такую тяжёлую, что мне захотелось отступить. Но я не отступила. Я посмотрела на него так, как смотрела под мостом на пьяных, которые лезли к моему одеялу: спокойно, без вызова, и он это считал.

— Тогда кто я? — спросила я.

Он не ответил. Его рука поднялась — медленно, будто против его воли — и остановилась в пальце от моего плеча. Я не двинулась. Тепло печати прошло по руке вверх, к локтю, и я стиснула зубы. Он не коснулся. Рука зависла и опустилась.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я не сжигал тетрадь.

Я развернулась и пошла к себе. На седьмой ступени остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Я тоже.

И ушла, не дослушав, что он скажет, и не зная, что именно я ему сказала — правду или ещё одну ложь, в которой мы оба запутались.