Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 6)

— Пусть он забирает всё, что считает своим, — сказала я тихо. — Включая эту комнату. Включая эту дверь. Включая мой голос за ужином. Только пусть вернёт мне то, что подписал моим именем. И пусть подпишет это собственной рукой, а не от имени лорда. Я хочу видеть его почерк.

Фрида посмотрела на меня так, как смотрят на чужого ребёнка, который делает что-то очень взрослое и очень неправильное.

— Госпожа, — сказала она, — вы можете потребовать вызов королевского оценщика.

— Могу, — согласилась я. — Но сначала я хочу посмотреть ему в глаза.

Я задула свечу, взяла с полки банку с вареньем и прижала её к груди. Она была тёплая от моих рук и немного липла к серому платью. Я вышла из кладовой, и Фрида осталась стоять в темноте, сложив руки под фартуком, как человек, который только что выбрал, на чьей он стороне. Я шла по коридору и считала свои шаги, чтобы не считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. На четвёртом я остановилась у своей бывшей двери, потому что за ней раздался смех Дарвена, низкий, осторожный, тот самый, который он позволял себе только в кругу тех, кому доверял. Я постояла секунду, переложила банку из руки в руку и пошла дальше. На пятом шаге я остановилась снова, потому что дверь в его кабинет была приоткрыта и я успела увидеть край его рукава на спинке кресла и светлый локон Ингрид на его плече. Я успела увидеть, как её пальцы разглаживают складку у него на воротнике, и как он не отстраняется. Я успела увидеть это за один вдох и уйти на втором. Банка с вареньем жгла мне грудь сквозь серое платье, и я несла её, как несут чужого ребёнка, которого нельзя уронить.

В своей каморке под лестницей я поставила банку на табурет рядом с кувшином, туда, где час назад лежал мой ключ. Сняла башмаки. Спрятала монету обратно в голенище. Легла на койку, повернувшись лицом к стене. Печать на запястье снова стала тёплой, и я поняла, что Дарвен в эту минуту сидит в трёх шагах от меня, за стеной, в своём кабинете, и его рукав пахнет чужими духами. Я закрыла глаза и стала считать хлопки белья за окном, пока они не слились в один долгий, ровный звук. Потом перестала считать. Потом заснула, и мне ничего не снилось.

Глава 3. Первый ужин

Серое платье село по фигуре неправильно. Рукава были длинны, подол тянулся по полу, а ворот, явно рассчитанный на чужую шею, резал под горлом. Я дёрнула ткань, но стало только хуже: шов затрещал у плеча, и я замерла, чтобы не остаться в одном белье перед дверью, за которой уже ждали чужие глаза. Домоправительница Герда стучала костяшками ровно через минуту — так же, как стучала когда-то, когда я ещё была здесь хозяйкой. Только теперь в стуке не было почтительности, был регламент.

Тронный зал был слишком велик для ужина втроём. Длинный стол, свечи на серебре, пустые стулья по бокам — целая свита мест, которые никто не займёт. Я села напротив камина, где тепло шло прямо в лицо и можно было не смотреть на Ингрид. Она сидела ближе к Дарвену — конечно, ближе, — и ела аккуратно, как едят женщины, уверенные, что за ними наблюдают правильно.

Дарвен молчал. Он вообще почти не говорил с того часа, как меня впустили в замок. Приказ Герде отдать мне каморку под лестницей, короткий взгляд на печать у меня на запястье — и всё. Сегодня он впервые сел напротив меня за один стол, и от этого было хуже, чем когда мы просто жили в разных крыльях.

Я жевала хлеб медленно. Желудок сводило так, что я боялась проглотить кусок нормально — звук выдаст. Тильда под мостом научила меня есть тихо: маленькие куски, жевать долго, глотать с водой. Я и здесь ела, как под мостом, и злилась на себя за это.

— Как вам спалось, госпожа Верейн? — спросила Герда, наклоняясь к Ингрид. Голос был приторным, почти материнским.

— Благодарю, хорошо. Подушки здесь мягче, чем в нашем доме. — Ингрид улыбнулась, и я почувствовала, как эта улыбка прошлась по коже холодом. — Правда, эта комната… такая светлая. Я просыпалась слишком рано. Хотя, может, это к лучшему. Утром успела обойти весь замок. У вас здесь уютно, Астрид, — она повернулась ко мне. — Особенно под лестницей. Там, говорят, всегда сухо.

Я подняла глаза. Она смотрела на меня так, будто делала комплимент кухарке за чистый пол.

— Под мостом было сырее, — сказала я. — Привыкла.

Дарвен кашлянул. Я поймала его взгляд — короткий, тёмный — и тут же отвела свой. Не хватало ещё, чтобы он подумал, будто я прошу его о чём-то.

Ингрид промокнула губы салфеткой.

— А я слышала, под мостом не только сыро. Говорят, там по ночам… ну, вы понимаете. Не одна же вы там были. — Она засмеялась, тихо, будто сама испугалась своей шутки. — Впрочем, после развода чего только не бывает.

Тишина ударила по ушам. Я перестала жевать. Слух — старый, грязный, из тех, что ползли по рынку всю зиму, — был про мужчин, которые приходили ко мне под мост «за платой». Платой, которой у меня не было. Меня тошнило от него тогда, тошнит и сейчас, но теперь к тошноте прибавился стыд — чужой, навязанный, горячий.

Я посмотрела на Дарвена. Он держал кубок обеими руками, костяшки побелели. Секунда, две. Я ждала. Я знала, как он умеет бить кулаком по столу — я видела это, когда один из стражников посмел сказать что-то про мою кухарку. Тогда он встал и закончил фразу одним ударом.

Сейчас он не встал.

Он опустил глаза. Медленно, тяжело, как опускают веки, когда очень устали. И выпил. Молча.

Я отложила хлеб. Горло сжалось, но я не дала себе ни звука. Внутри что-то осело, как оседает камень на дно колодца — не больно даже, просто уже не достать.

— Передайте соль, — попросила Ингрид у Герды, будто ничего не было сказано.

Я встала. Стул скрипнул по полу, и все вздрогнули, хотя я не хлопнула. Просто встала ровно, как встают женщины, когда понимают, что за этим столом им больше не сидеть.

— Я наелась, — сказала я. — Спасибо за ужин.

Дарвен наконец поднял глаза. В них было что-то, чего я не хотела видеть — ни жалость, ни злость, ни просьба остаться. Просто взгляд мужчины, который только что не защитил меня при чужой женщине. Я знала этот взгляд. Я видела его в зеркале каждое утро под мостом.

Я вышла, не оглядываясь. В коридоре было холоднее, чем в зале, и я прислонилась к стене у двери, чтобы отдышаться. Серое платье пахло чужой каморкой и чужой кухней. Печать на запястье лежала тихо, не грела — она грела только когда мне грозила настоящая опасность, а не такая. От такой не защитит ничто.

Где-то в глубине зала Дарвен ударил кулаком по столу. Я слышала грохот через две двери и каменную стену, и звук догнал меня уже у лестницы.

У лестницы пахло сыростью и старым деревом. Я остановилась, уперлась ладонью в перила, и пальцы сами нашли выщербину, которую помнили с первой зимы. Тогда я стирала здесь руки после трав, и дерево было гладким, нагретым. Сейчас перила холодили, будто их никто не касался годами. Может, так и было.

Шаги за спиной я услышала раньше, чем успела придумать, что сказать. Шаги были тяжёлые, мужские, и шли слишком быстро для коридора, в котором якобы никто не торопится. Дарвен нагнал меня у первой ступеньки, не тронул, но встал так близко, что я почувствовала запах его рубашки — тот же, что в первую нашу зиму, только теперь к нему примешивалось вино.

— Астрид.

Я не обернулась. Смотрела на ступеньку, на которой кто-то неаккуратно стёр пятно, и думала о том, что в этом доме я больше не имею права плакать в коридоре. Плакать можно под мостом, там никто не увидит.

— Я слышал, — сказал он тише. — Я слышал, что она сказала.

— Я тоже слышала, — ответила я. Голос вышел ровный, почти вежливый, и я возненавидела себя за эту вежливость. — Уши у меня, как видишь, на месте. В отличие от твоего кулака.

Он выдохнул сквозь зубы, и я наконец обернулась. Лицо у него было такое, какое бывает у мужчин, когда они проиграли при чужих и пытаются понять, почему не выиграли. Желвак ходил по скуле, глаза тёмные, и в них правда было что-то, похожее на просьбу. Я от этой просьбы отвернулась. Просить он умел, а делать — нет.

— Сядь обратно, — сказал он.

— Зачем? Доедать её шутки?

— Сядь, и я скажу при всех, что это ложь.

Я посмотрела на него долго, секунд пять, может, больше. Где-то в зале за стеной звякнула посуда, Герда позвала кого-то из слуг, и шаги разошлись по каменному полу, как мелкие волны. Я знала, что он скажет. Я знала, как он это скажет. Ровно, холодно, как лорд, который защищает честь дома, а не женщину, в которой ещё вчера ночевал. Я слышала этот голос на суде, когда он говорил про «доброе имя рода Вейсгард», и доброе имя рода было в его устах дороже моего.

— Нет, — сказала я.

Он моргнул. Видимо, не ждал.

— Астрид.

— Я сказала нет, Дарвен. Если ты сейчас войдёшь и скажешь «это ложь», она опустит глаза, извинится, и завтра весь замок будет знать, что я вернулась и сразу заставила лорда за меня заступаться. Заступаться за женщину, про которую ходят такие слухи. Это не защита, это вторая порция того же яда. Я не сяду обратно, чтобы ты ещё раз не смог встать.

Последнее я сказала тише, чем хотела. Он отступил на полшага, не больше, но я заметила. В коридоре стало тихо, только капала вода где-то в нише под потолком, и звук был такой ровный, что хотелось считать капли, лишь бы не смотреть ему в рот.

— Тогда что? — спросил он.