Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 5)

Он положил ключ на табурет рядом с кувшином. Не мне в руку — на табурет. Между нами остался кувшин и полметра воздуха, и я поняла, что он не сделает последний шаг.

— Рогнар переписал описи, — сказал он, отступая к двери. — Если чего-то не хватает, скажи Фриде.

— Если чего-то не хватает, я спишу это с твоей зимней казны, — ответила я.

Он остановился. Полсекунды, не больше. Потом вышел, и его шаги по коридору зазвучали быстрее, чем обычно. Я села обратно на койку, взяла ключ и сжала его в кулаке. Медь была тёплая, почти горячая, будто он долго держал её в руке, прежде чем войти. Я поднесла ключ к губам и тут же отдёрнула — не от холода, от собственной слабости. Положила его в карман серого платья, туда, где раньше лежал платок с мятой.

За стеной кто-то шёл по коридору, и я узнала лёгкий стук каблучков Ингрид. Она прошла мимо, не остановившись, но я успела услышать, как она тихо сказала кому-то: «Он у неё был. Долго». Потом смех — короткий, женский, чужой. Потом тишина.

Я закрыла глаза и прижала ладонь с печатью к холодной стене. Ключ жег мне бедро сквозь карман, печать грела запястье, и я сидела так, пока бельё за окном не перестало хлопать.

Первый снег пошёл к вечеру, и через узкое окно под лестницей я видела, как белые хлопья ложатся на серую брусчатку двора. В каморке пахло сырой штукатуркой и чужим мылом — Фрида постаралась, но от этого старания стало только хуже, будто кто-то заранее оплакал моё возвращение. Я сидела на койке, положив ладони на колени. Печать на запястье чуть потеплела, откликаясь на кров рода под этой крышей. Где-то наверху, в восточном крыле, в моей бывшей спальне, Ингрид сейчас пила мятный чай. Где-то в кабинете Дарвен, может быть, впервые за эту зиму слышал моё имя.

Я стянула с ноги тяжёлый башмак и вытряхнула из голенища медную монету — мою последнюю, спрятанную от глашатая и стражников. Положила на край миски. Не потому что она мне сейчас нужна была, а потому что в этом доме я уже однажды осталась ни с чем, и второй раз не собиралась.

Скрипнула половица в коридоре — и я замерла, не донеся руки до второго башмака. Шаги я узнала раньше, чем увидела тень на пороге. Тяжёлые, неторопливые, с той особенной паузой перед дверью, которую он всегда делал, прежде чем войти. Я не встала. Смотрела в окно на мокрое бельё и считала хлопки мужской рубашки на верёвке, чтобы не считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Тень перекрыла полоску света на пороге.

— Астрид.

Голос низкий, осторожный, с той хрипотцой, которая появлялась у него, когда он не знал, что сказать. Я медленно повернула голову. Он стоял в проёме, и потолок над ним нависал так низко, что ему пришлось чуть опустить плечи. Серый кафтан, серебряная цепь на груди, руки — те самые, которые когда-то подхватывали меня на этом же пороге. Сейчас они висели вдоль тела, как чужие.

— Ключ, — сказала я. Не «здравствуй», не «наконец-то», не «как ты мог». Ключ. Единственное слово, которое я могла себе позволить, не сорвавшись.

Он шагнул внутрь. В маленькой комнате сразу стало тесно, воздух потяжелел от запаха кожаной куртки и того одеколона, который я сама выбирала ему три зимы назад у южного торговца. Значит, флакон хранился где-то в его вещах. Значит, Ингрид пользовалась чем-то другим. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, и я тут же задавила её, как давят случайный синяк — больно, но терпимо.

— Ты могла бы попросить, — сказал он.

— Я попросила. Час назад. Фрида сказала — у лорда. Я жду.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него двигаются желваки. Потом его взгляд скользнул по моим рукам, по серому платью, по башмакам, по монете на краю миски, и я увидела в его глазах что-то такое, от чего захотелось отвернуться. Жалость. Я встала, и койка скрипнула за моей спиной. В маленькой комнате мы оказались почти впритык, и я почувствовала, как печать на запястье снова потеплела, отзываясь на близость кровного родича. Жар шёл по коже вверх, к локтю, к плечу, и я спрятала левое запястье за спину.

— По закону о зимней опеке, — проговорила я ровно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть глаз, — носительница печати имеет право на кров, пищу и доступ к аптечной кладовой рода. Это не просьба, Дарвен. Это условие, на котором меня вернули в твой дом.

— В мой дом тебя вернули без моего согласия.

Голос у него дрогнул на последнем слове, и я вдруг поняла, что он злится. Не на меня — на кого-то другого, на кого-то, кого здесь нет, на глашатая, на корону, на зимний цикл, на печать, которая жгла ему руку так же, как мне жгла запястье. Может быть, на самого себя. Я опустила глаза первая, потому что в этой комнате под лестницей он был выше меня на две головы, и тянуть шею вверх было унизительнее, чем молчать.

— Я не просила, чтобы меня возвращали, — сказала я тише. — Я спала под мостом.

Он дёрнулся, как от пощёчины. Я успела заметить, как его пальцы сжались в кулак, как костяшки побелели под загаром, и как он тут же заставил себя разжать руку. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как мокрое бельё за окном. Потом он полез во внутренний карман кафтана и достал ключ — старый, медный, с насечкой в виде драконьей головы. Мой ключ. Тот самый, который он когда-то отдал мне в первую зиму, со словами «теперь ты здесь хозяйка». Я узнала царапину на бородке. Я сама её оставила, когда чинила замок.

Он положил ключ на табурет рядом с кувшином. Не мне в руку — на табурет. Между нами остался кувшин и полметра воздуха, и я поняла, что он не сделает последний шаг.

— Рогнар переписал описи, — сказал он, отступая к двери. — Если чего-то не хватает, скажи Фриде.

— Если чего-то не хватает, я спишу это с твоей зимней казны, — ответила я.

Он остановился. Полсекунды, не больше. Потом вышел, и его шаги по коридору зазвучали быстрее, чем обычно. Я села обратно на койку, взяла ключ и сжала его в кулаке. Медь была тёплая, почти горячая, будто он долго держал её в руке, прежде чем войти. Я поднесла ключ к губам и тут же отдёрнула — не от холода, от собственной слабости. Положила его в карман серого платья, туда, где раньше лежал платок с мятой.

За стеной кто-то шёл по коридору, и я узнала лёгкий стук каблучков Ингрид. Она прошла мимо, не остановившись, но я успела услышать, как она тихо сказала кому-то: «Он у неё был. Долго». Потом смех — короткий, женский, чужой. Потом тишина.

Я закрыла глаза и прижала ладонь с печатью к холодной стене. Ключ жег мне бедро сквозь карман, печать грела запястье, и я сидела так, пока бельё за окном не перестало хлопать. Потом встала, спрятала монету обратно в башмак и вышла в коридор — к аптечной кладовой, которую мне отпирал чужой ключ, в доме, где мне больше нечем было платить, кроме собственного возвращения.

Коридор к аптечной кладовой пах сырой штукатуркой и жареным луком с кухни. Я шла мимо знакомых дверей и не узнавала их — кто-то перевесил таблички, на моей бывшей комнате для трав теперь висела латунная пластинка с вензелем Ингрид. На той, что была моей спальней, — ничего. Голая доска. Будто там никто никогда не жил. Я не стала задерживаться у этой двери. Мои щёки горели, и я знала, что если остановлюсь, то либо постучу, либо закрою лицо руками, и оба варианта мне не подходили.

Кладовая была в конце галереи, за поворотом. Дверь низкая, дубовая, с медной накладкой в виде свернувшейся змеи. Я вставила ключ, и замок поддался с тихим щелчком, который я тоже когда-то чинила. Внутри пахло сухим чабрецом, пылью и чем-то горьковатым, неуловимо знакомым. Я потянула воздух носом и почувствовала, как у меня свело живот. Полынь. Горькая полынь, которую я сушила прошлой осенью для родовых припарок. Значит, Ингрид не трогала эту полку. Значит, ей было всё равно, чем здесь пахнет.

Я зажгла свечу у двери и пошла вдоль стеллажей. Бинты. Медный купорос. Банки с прошлогодним малиновым вареньем, которое я варила для Дарвена, когда он кашлял по утрам. Я дотронулась до крышки, и пальцы у меня задрожали. Горлышко банки было холодное, и я вдруг очень ясно вспомнила, как помешивала варенье деревянной ложкой, а он стоял за спиной и грел мне шею своим дыханием. Я отдёрнула руку и прижала её к серому платью, к сердцу, чтобы унять дрожь.

Скрипнула дверь за спиной. Я не обернулась — по шагам узнала Фриду. Домоправительница вошла неслышно, как всегда, и встала у порога, сложив руки под фартуком. Она была уже пожилой, с тем лицом, на котором всё написано, и всё проговоривается через паузу.

— Госпожа, — сказала она. Не «леди Астрид», как раньше. Просто «госпожа». Статус обязывал.

— Фрида, — ответила я. — Мне нужен чистый бинт, спирт и сухой шалфей. Количество по списку.

Она не двинулась с места. Я медленно повернулась к ней, и свеча на стене бросила тень на мою скулу. Глаза у Фриды были мокрые, но губы сжаты.

— Описи переписаны, — сказала она. — Подписаны старейшиной Рогнаром. Травяная часть кладовой переведена на нужды невесты. Лорд Дарвен не видел новых описей. Я говорю вам это по старой памяти, госпожа, и больше ничего говорить не могу.

Я поставила свечу на полку. Руки у меня больше не дрожали.

— Сколько?

— Двенадцать банок спиртовых настоек. Восемь пучков сухих трав. Всё, что было вашего, госпожа. Забрали вчера после обеда.

Я посмотрела на полку, где стояла банка с малиновым вареньем. Моим вареньем, которое никто не взял, потому что оно было не лечебное, а домашнее. Значит, Рогнар забрал всё, что можно продать или выдать за приданое Ингрид. Я провела пальцем по крышке банки и оставила на пыльном стекле чёткий след.