Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 4)

Я села на ступеньку лестницы, прямо на коврик, который он когда-то клал ради меня, и положила руки на колени, и печать на запястье остыла, и я почувствовала, как по щеке у меня ползет слеза, и я не стала ее вытирать, потому что в доме никого не было, и я могла позволить себе одну слезу, только одну, и потом встать, и пойти в свою каморку, и лечь на узкую койку, и смотреть в потолок, и ждать утра.

В коридоре пахло подгоревшей кашей и чужим одеколоном. Слух уловил шаги наверху, легкие, женские, и я поняла, что Ингрид наконец проснулась и идет к завтраку. До моей каморки ей было три поворота, и она обязательно пройдет мимо кухни, где я буду сидеть через минуту, а может, и раньше, если не задержится у зеркала.

Я пошла к лестнице. Не к боковой, по которой ходила утром, а к парадной, по которой водили гостей. Войлочные туфли на ступенях из старого дуба звучали глухо, но шаг я не сбавила. На середине лестницы я остановилась и посмотрела вниз, в холл, где на ковре лежала моя тень — длинная, в сером платье, с чужой складкой на спине. Холл был пуст. Из столовой пахло хлебом и копченым салом, и я знала, что если я сейчас войду туда, то первое, что я увижу, — его руку на спинке её стула.

Я не вошла. Я повернула назад, к боковой лестнице, и с каждым шагом тень за моей спиной становилась короче, будто дом наконец-то перестал меня узнавать.

Глава 2. Серая комната

Каблуки стучали по камню внутреннего двора, и я перестала их считать где-то на двенадцатом шаге. Домоправительница Фрида шла впереди так, будто вела не бывшую хозяйку в её же собственный дом, а просительницу в чужую приёмную. Длинная юбка серого платья, в которое меня одели под мостом, хваталась за прутья старого плюща, и я дёргала ткань, не глядя.

— Сюда, — сказала Фрида, остановившись перед дверью в восточное крыло. Той самой дверью, у которой я когда-то сбивала колени о порог, когда Дарвен носил меня на руках через порог после венчания. Щёки у меня обдало жаром, и я прикусила язык изнутри, чтобы не выдать лицо.

Дверь открылась. На пороге стояла Ингрид. Волосы убраны под кружевную сетку, в руках — чашка с чем-то горячим, от которой тянуло мятой и корицей. Она улыбнулась мне так, как улыбаются девочке, случайно зашедшей не в тот класс.

— А, это ты, — сказала она. — Я думала, тебя поселят в башне. Там тише.

Я не ответила. Я смотрела мимо неё, в глубь комнаты, которую три зимы считала своей. На стене висел гобелен, вышитый моими руками в первый год замужества — кривой дракон с золотой чешуёй, которого я переделывала четыре раза, пока Дарвен не положил ладонь мне на спину и не сказал «хватит, он живой». Теперь на подоконнике стояла ваза с сухими колосьями, а на кровати лежало покрывало не моей вышивки — чужое, шёлковое, голубое.

— Это временно, — быстро сказала Фрида, не глядя мне в глаза. — Лорд велел подготовить тебе комнату под лестницей, рядом с кладовой для трав. Там тепло, и есть окно.

— Под лестницей, — повторила я. Голос у меня вышел ровный, почти вежливый.

— Подальше от слухов, — добавила Ингрид, отпивая из чашки. — Люди болтают, ты же знаешь. А тут, в восточном крыле, каждый шорох слышно. Тебе самой будет спокойнее.

Я перевела взгляд на неё. Она была хорошенькая, этого у неё не отнять — мягкий овал лица, светлые брови, осанка девушки, которую с детства учили не горбиться. Я могла бы её ненавидеть, но во рту стояла горечь совсем другого вкуса: она заняла мою кровать, а он ей её отдал. Не она пришла и попросила — он дал.

— Ключ от аптечной кладовой, — сказала я, протянув руку к Фриде. Не попросила — потребовала. Печать рода на моём запястье холодком напомнила о себе, словно поддела под руку. По зимнему циклу я имела право на кров, еду и доступ к лечебным запасам рода. Не как гостья, не как бывшая жена — как носительница печати, которую корона вернула в этот дом при свидетелях.

Фрида замялась.

— У лорда, — сказала она наконец.

— Так сходи к лорду, — ответила я. — Я подожду здесь.

— В кладовой, — вдруг подала голос Ингрид, — сейчас всё переписано по описи. Без Рогнара туда никто не входит. Ты же понимаешь, дорогая, после развода многое перешло в ведение старейшины.

Я посмотрела на неё долго, секунд пять, не мигая. Она отвела глаза первой — чашка дрогнула у неё в пальцах, и я успела заметить, как на безымянном пальце блеснуло тонкое кольцо. Не его кольцо. Просто тонкий ободок, без камня. Но мой палец, на котором когда-то сидела его печатка, дёрнулся сам.

— Передай лорду, — сказала я Фриде, — что я жду ключ у двери в кладовую. И что если через час ключа не будет, я сама найду, где он лежит. Мне не привыкать рыться в чужих сундуках.

Фрида кивнула и быстро ушла по коридору, шурша юбкой. Ингрид ещё секунду постояла на пороге моей бывшей комнаты, потом отступила в глубь, не закрыв двери. Намеренно. Чтобы я видела, как там, на моей кровати, лежит её голубое покрывало, и как на туалетном столике стоит её флакон с розовой водой.

Я развернулась и пошла к лестнице. Каблуки опять застучали по камню, и я перестала их считать. Под лестницей действительно было тепло и действительно было окно — узкое, как бойница, выходящее на задний двор, где сушили бельё. В углу стояла узкая койка, застеленная серым солдатским одеялом. На табурете у стены — кувшин с водой и глиняная миска.

Я села на койку, положив ладони на колени. Печать на запястье чуть потеплела, откликаясь на кров рода под этой крышей. Где-то наверху, в восточном крыле, в моей бывшей спальне, Ингрид сейчас пила мятный чай. Где-то в кабинете Дарвен, может быть, впервые за эту зиму слышал моё имя.

Я стянула с ноги тяжёлый башмак и вытряхнула из голенища медную монету — мою последнюю, спрятанную от глашатая и стражников. Положила на край миски. Не потому что она мне сейчас нужна была, а потому что в этом доме я уже однажды осталась ни с чем, и второй раз не собиралась.

Когда в коридоре послышались его шаги — тяжёлые, неторопливые, я узнала бы их среди тысячи, — я не встала. Я смотрела в окно на мокрое бельё и ждала, пока он сам остановится у моей двери.

Его тень легла на порог раньше, чем он сам. Я слышала, как он остановился — не дошёл шаг, остановился, будто вспомнил, что за этой дверью не та женщина, к которой он привык входить без стука. Я не обернулась. В окне мокрое бельё колыхалось на ветру, мужская рубаха с чужого плеча хлопала по верёвке, и я считала эти хлопки, чтобы не считать удары собственного сердца.

— Астрид.

Голос низкий, осторожный, с той особенной хрипотцой, которая появлялась у него, когда он не знал, что сказать. Я медленно повернула голову. Он стоял в проёме, и потолок над ним нависал так низко, что ему пришлось чуть опустить плечи. В каморке под лестницей драконий лорд выглядел чужим, слишком широким, слишком дорогим. Серый кафтан, серебряная цепь на груди, руки — те самые, которые когда-то подхватывали меня на этом же пороге. Сейчас они висели вдоль тела, как чужие.

— Ключ, — сказала я. Не «здравствуй», не «наконец-то», не «как ты мог». Ключ. Единственное слово, которое я могла себе позволить, не сорвавшись.

Он шагнул внутрь. В маленькой комнате сразу стало тесно, воздух потяжелел от запаха кожаной куртки и того одеколона, который я сама выбирала ему три зимы назад у южного торговца. Значит, флакон хранился где-то в его вещах. Значит, Ингрид пользовалась чем-то другим. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, и я тут же задавила её, как давят случайный синяк — больно, но терпимо.

— Ты могла бы попросить, — сказал он.

— Я попросила. Час назад. Фрида сказала — у лорда. Я жду.

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него двигаются желваки. Потом его взгляд скользнул по моим рукам, по серому платью, по башмакам, по монете на краю миски, и я увидела в его глазах что-то такое, от чего захотелось отвернуться. Жалость. Я встала, и койка скрипнула за моей спиной. В маленькой комнате мы оказались почти впритык, и я почувствовала, как печать на запястье снова потеплела, отзываясь на близость кровного родича. Жар шёл по коже вверх, к локтю, к плечу, и я спрятала левое запястье за спину.

— По закону о зимней опеке, — проговорила я ровно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть глаз, — носительница печати имеет право на кров, пищу и доступ к аптечной кладовой рода. Это не просьба, Дарвен. Это условие, на котором меня вернули в твой дом.

— В мой дом тебя вернули без моего согласия.

Голос у него дрогнул на последнем слове, и я вдруг поняла, что он злится. Не на меня — на кого-то другого, на кого-то, кого здесь нет, на глашатая, на корону, на зимний цикл, на печать, которая жгла ему руку так же, как мне жгла запястье. Может быть, на самого себя. Я опустила глаза первая, потому что в этой комнате под лестницей он был выше меня на две головы, и тянуть шею вверх было унизительнее, чем молчать.

— Я не просила, чтобы меня возвращали, — сказала я тише. — Я спала под мостом.

Он дёрнулся, как от пощёчины. Я успела заметить, как его пальцы сжались в кулак, как костяшки побелели под загаром, и как он тут же заставил себя разжать руку. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как мокрое бельё за окном. Потом он полез во внутренний карман кафтана и достал ключ — старый, медный, с насечкой в виде драконьей головы. Мой ключ. Тот самый, который он когда-то отдал мне в первую зиму, со словами «теперь ты здесь хозяйка». Я узнала царапину на бородке. Я сама её оставила, когда чинила замок.