Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля (страница 3)

Печать на запястье дрогнула. Не обожгла, нет, просто дрогнула, как будто дом спросил: ты остаешься? Я поставила склянку на место, аккуратно, на нижнюю полку, туда, куда её определил Роэн, и вышла из кладовой, не заперев замка.

Я остановилась в коридоре у двери в кухню и прислушалась. Там, за дубовой створкой, звякала посуда, и голос Тильды — нет, не Тильды, это была другая кухарка, молодая, с гладкими руками и привычкой греметь сковородой, — выводил какую-то припевку, и припевка была фривольной, и я поняла, что меня здесь уже не ждут, потому что ждут Ингрид.

Я пошла дальше. Коридор вел мимо кладовой для прислуги, мимо комнаты, где раньше спал Роэн, мимо узкого окна с видом на конюшню, и я машинально считала двери, как считала их в первую зиму, когда еще была здесь чужой и завидной. Сейчас я была чужой без зависти, и это было хуже.

В конце коридора была дверь в аптекарскую. Не та кладовая, куда меня только что пустили, а малая, для трав, для настоек, для тех вещей, которые нельзя держать на виду. Я знала, что она заперта, и знала, у кого ключ.

Я постучала. Раз. Два. Третий раз — костяшками, тихо, чтобы не услышали в столовой.

За дверью было тихо. Потом шаг, тяжелый, неровный, будто человек на ходу переобувался, и дверь открылась, и в проеме стояла женщина, которую я здесь не ожидала. Сестра Вейра. В темном платье, с дорожной сумкой через плечо, с тем лицом, которое я помнила с двенадцати лет, — спокойным, как стена, и таким же теплым.

— Ты, — сказала она.

— Я, — ответила я, и голос у меня сел, потому что я не видела ее восемь месяцев, с тех пор как она в последний раз пришла под мост и оставила мне сверток с сухой корой и ни слова, кроме «ешь».

Она не впустила меня внутрь. Она отступила, оставив дверь открытой, и я вошла, и комната была маленькая, низкая, с каменным полом и запахом полыни, и на столе лежал раскрытый саквояж, а в саквояже — бинты, и мази, и ножницы с костяной ручкой, и я поняла, что она здесь не случайно.

— Тебя вызвали, — сказала я.

— Меня попросили, — ответила она. — Лорд Вейсгард прислал записку три дня назад. Я не отвечала. Сегодня прислал повторно, с нарочным, и в записке было одно слово: «печать».

Я села на табурет у стены. Ноги у меня были ватные, и это было не от голода, а от того, что я вдруг поняла, зачем она здесь, и поняла, что Дарвен не стал ждать, пока я сама приду к нему.

— Она активировалась, — сказала Вейра, не глядя на меня. — Печать. Я чувствовала ночью, у себя в лазарете. Дальняя связь. Она горела у тебя на запястье?

— Дрогнула, — ответила я.

— Дрогнула, — повторила Вейра. — Это значит, что кровный родич рядом, в одном доме, и что он болен, или ранен, или в опасности. Это значит, что печать проверяет, стоит ли нести его.

Я посмотрела на свое запястье. Кожа была чистой, рисунок — не виден глазу, только на ощупь, — но место, где он лежал, было теплее остального, как нагретый на солнце камень.

— Я не понесу его, — сказала я. — Это не моя забота.

— Забота, — сказала Вейра. — Это его дом. Ты в его доме. Печать не спрашивает, хочешь ты или нет. Она спрашивает, можешь ли ты. А ты можешь, Астрид. Ты единственная в этом доме, кто умеет перевязать рану так, чтобы человек не умер от гниения.

Я молчала. Вейра открыла свой саквояж, вынула из него сверток, развернула на столе, и там лежали мои руки — стерильный бинт, марля, жгут, две ампулы с мутной жидкостью, которую я узнала по запаху, не открывая, — вытяжка из коры ивы, моя, старая, та, которую я варила три года назад и оставила в лазарете на хранение.

— Он порезался, — сказала Вейра. — Лорд. Сегодня утром, в оружейной. Глупо, по-мужски, точильным камнем. Рана рваная, от плеча до локтя. Линна, его горничная, перебинтовала, но бинт уже мокрый. У него поднимается жар.

— Почему ты не со мной сразу?

— Потому что я здесь не за этим. Я здесь потому, что он послал за мной. А ты здесь потому, что он послал за тобой. Но не написал, — она посмотрела на меня. — Он не посмел написать тебе.

Я встала. Табурет скрипнул по каменному полу. Вейра протянула мне сверток, и я взяла его, и руки у меня не дрожали, потому что я уже три месяца училась держать руки так, чтобы они не дрожали.

— Пойдем, — сказала Вейра.

Мы вышли в коридор. Вейра шла впереди, я за ней, и сверток был тяжелый, и я чувствовала его вес на запястье, там, где печать, и печать была теплая, и я знала, что она будет теплее с каждым шагом к его двери.

Лестница на второй этаж была кованая, с дубовыми перилами, и на каждой ступени лежал коврик, чтобы шаги были глухими, и я подумала, что Дарвен когда-то клал эти коврики ради меня, потому что я приходила к нему ночью и не хотела будить дом.

Дверь в его спальню была приоткрыта. Внутри горел камин, и пахло кровью, и железом, и тем самым одеколоном, который я учуяла утром в коридоре, и я поняла, что он не один.

Линна стояла у кровати, бледная, с мокрым бинтом в руках, и Ингрид сидела в кресле у окна, в бледно-голубом платье, с кружевным платком у рта, и она не смотрела на рану, она смотрела на Линну, и во взгляде у нее было то самое выражение, которое я видела у женщин, когда они впервые видят, что любимый мужчина смертен.

— Вон, — сказала Ингрид, не глядя на меня. — Сейчас выйдет сестра Вейра.

Вейра вошла в комнату, и Ингрид повернулась к ней, и лицо у нее стало мягким, и я увидела, как она улыбается, как она встает, как она подходит к Вейре, и я услышала, как она говорит: «Наконец-то, сестра, я думала, он умрет», — и голос у нее был ровный, и рука легла Вейре на плечо, и я стояла в дверях, и сверток ждал моих рук.

Дарвен лежал на кровати, на животе, в расстегнутой рубашке, и рукав был закатан до локтя, и я видела рану, и она была хуже, чем я думала. Рваная, длинная, с запекшейся кровью и желтым краем, и бинт уже присох, и его нужно было снять, иначе гниение пойдет под повязку, и я знала это, потому что я снимала такие повязки тридцать раз в своей жизни, и каждый раз мужчины кричали.

— Я сама, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я хотела.

Ингрид обернулась. Линна замерла. Вейра молча отступила к стене и сложила руки на груди, как делала всегда, когда передавала меня в работу.

— Ты не лекарь, — сказала Ингрид.

— Я была лекарем в этом доме четыре года, — ответила я. — Я лечила его от лихорадки, когда он сломал ногу на охоте. Я сшивала ему бок после того, как на него напала собака лорда Карстена. Я его лечила, когда он не мог поднять руку, потому что в плече застрял обломок стрелы. Я его лечила, когда он не помнил, какой сегодня день.

— Ты его бывшая жена, — сказала Ингрид. — Не лекарь.

Я посмотрела на нее. Она была красивая, и платье на ней было новое, и кружево у рта было чистое, и она стояла между мной и кроватью, как будто кровать была ее, а я была гостьей, которая просится войти.

— Я в этом доме по закону, — сказала я. — Как и вы. Моя печать — на мне, ваше присутствие — на словах. Я могу уйти, и вы останетесь с Линной и мокрым бинтом.

Ингрид не ответила. Она посмотрела на Вейру, и Вейра не кивнула, и не покачала головой, а только смотрела на Ингрид, как смотрят на ученицу, которая задала глупый вопрос на экзамене.

— Она права, — сказала Вейра. — Дайте ей пройти.

Ингрид отошла. Линна отошла. Я подошла к кровати, и Дарвен поднял голову, и глаза у него были мутные, и лоб — влажный, и он смотрел на меня так, как смотрел только он, когда хотел, чтобы я была рядом, и не мог сказать об этом вслух.

— Здравствуй, — сказал он.

— Молчите, лорд, — ответила я, и взяла его руку, и кожа у него была горячая, и печать на моем запястье вспыхнула, тихо, почти не больно, как будто дом наконец согласился, что я здесь.

Я размочила бинт. Кровь потекла по моим пальцам, теплая, липкая, и я подумала, что я ненавижу его кровь, и тут же подумала, что я скучала по его крови, и тут же себя возненавидела.

— Держите руку ровно, — сказала я. — Если дернетесь, я вколю вам обезболивающее, и вы уснете, и тогда я зашью рану, как захочу, и шрам будет кривой.

— Пусть кривой, — сказал он.

— Молчите, — повторила я, и игла вошла в кожу, и он дернулся, и я перехватила его руку, и держала крепко, и Линна ахнула, и Ингрид закрыла лицо платком.

Через час рана была зашита. Бинт лежал ровно, плотно, и край его был подвернут, как я любила, и я знала, что к утру жар спадет, и что через три дня он сможет двигать рукой, и через неделю — поднять меч, если он будет дурак, а он будет дурак, потому что мужчины всегда дураки, когда у них заживает рана.

Я вымыла руки в тазу, который подала мне Линна, и вытерла их о полотенце, и полотенце было серое, монастырское, и я поняла, что Линна достала его из моей старой аптечной, и это было ее тихое «спасибо».

Вейра ждала меня в коридоре. Ингрид осталась в спальне, и я слышала, как она говорит Дарвену что-то нежное, и он отвечал ей односложно, и я знала, что он смотрит не на нее, а на дверь, в которую я вышла.

— Ты молодец, — сказала Вейра.

— Я лекарь, — ответила я.

— Ты его лекарь, — сказала она, и я не стала спорить, потому что в этом была правда, и от правды у меня горело запястье, и эта боль была хуже, чем ожог.

Я спустилась в холл, и холл был пуст, и ковер под моими ногами был мягкий, и я знала, что наверху Ингрид сидит у его кровати, и что Линна подает ей чай, и что Дарвен смотрит в потолок, и думает обо мне, и я знала, что он не позовет меня, потому что он не умеет просить, и я знала, что я все равно приду завтра утром, потому что бинт нужно менять, и это мой бинт, и моя нить, и моя игла.