Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 9)

— Госпожа, — повторил он тише, — там внизу… Тобин.

Имя упал на площадку, как монета на камень. Я не двинулась, и он это понял, и быстро заговорил, путаясь в словах, краснея ушами:

— Он пришёл к кухне сразу после совета. Сел за стол домоправителя. Говорит, что без него реестра не отдадут. Говорит, что печать он вернул, и что теперь его очередь.

Я смотрела на него и думала о том, что мальчишка мне врёт, и что он сам это знает, и что ссадина под глазом — это не цена за враньё, а цена за то, что он врёт плохо, и что кто-то его уже ударил за это, и что этот кто-то сейчас сидит внизу за моим столом.

— Кто его впустил? — спросила я.

Бринн дёрнул плечом.

— Марта, — сказал он, и имя у него прозвучало как собственная вина. — Марта сказала, что гость при кухне имеет право.

Я кивнула. Гость при кухне. Тобин. Я знала это правило, я жила под ним три года, пока сама была гостьей под чужим мостом, и теперь оно пришло за мной с другой стороны, и от этого стало смешно, и смех я не выпустила, а проглотила, и он встал в горле колом.

— Иди к Марте, — сказала я. — Скажи, что я иду. Скажи, что реестр рода не выдаётся гостю при кухне без хозяйки архива. Скажи, что хозяйка архива — я.

Он кивнул и метнулся вниз, и шаги его были лёгкие, торопливые, и я подумала, что он побежит не к Марте, а назад к Дарвену, и что Дарвен будет знать обо всём раньше меня, и что это, может быть, и к лучшему, потому что Торвен не успеет.

Я пошла за ним, но медленно. На середине пролёта остановилась, прижала ладонь к стене, и камень был холодный, но под холодом я почувствовала слабую, едва заметную пульсацию, и поняла, что печать слушает, как я и думала, и что она считает шаги внизу, и что ей всё равно, чьи они.

Лестница вывела меня прямо в кухонный коридор, и там пахло капустой и свежим хлебом, и у печи стояла Марта с полотенцем через плечо, и она не обернулась, когда я вошла, и это было её ответом, и я приняла его.

Тобин сидел за столом, который три года назад был моим. Он был худой, с красными от ветра руками, и одет в чужую куртку, и на столе перед ним лежал реестр, раскрытый на странице с моим приданым, и он водил по строчкам пальцем, как будто умел читать, и я знала, что не умеет, и что ему это и не нужно.

Он поднял голову. Увидел меня, и в глазах у него мелькнуло что-то быстрое, жадное, и я поняла, что он продал меня уже сегодня, и что покупатель сидит в зале совета, и что реестр — это не бумага, это цена, и что я опоздала на полчаса.

— Гость при кухне, — сказала я, — не имеет права трогать хозяйские книги.

Он усмехнулся, и усмешка у него была чёрная, без зубов.

— А хозяйка кто? — спросил он.

Я не ответила. Я подошла, забрала реестр у него из-под руки, и пальцы у него дрогнули, но он не удержал, и я закрыла книгу, и положила ладонь поверх, и почувствовала, как печать под рукавом отозвалась на её тепло, и как шрам стал тёплый, почти горячий, и я подумала, что если Тобин сейчас дёрнется, я успею нажать ладонью сильнее, и что печать сама решит, что с ним делать.

Тобин не дёрнулся. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Без меня печать — краденая, — сказал он спокойно. — Это всем в зале известно. Я свидетель. Я гость. Я имею право.

— Право, — повторила я, — сидеть за хозяйским столом без приглашения хозяйки. Право трогать чужой реестр. Право продавать чужую печать тому, кто больше даст.

Он не отвёл взгляда.

— Тобин, — сказала я тихо, — я не буду с тобой торговаться. Я дам тебе место при кухне, когда печать подтвердят на совете. До совета ты гость. Гость ждёт. Если ты не хочешь ждать, ты выйдешь из замка до утра, и я не стану тебя удерживать.

Он усмехнулся снова, и усмешка у него стала тоньше, и я увидела, что он считает мои слова, и что они ему не нравятся, и что у него в кармане что-то лежит, и что это что-то — не монета.

— До утра, — повторил он, — я подожду.

У двери в коридор я остановилась. Не потому что хотела обернуться, а потому что камень под ногой стал тёплый, и я поняла, что это значит, и прижала реестр к груди крепче, и пошла дальше, считая шаги, чтобы не считать удары сердца.

В коридоре было пусто. Свечи в настенных кольцах догорели до середины, и воск застыл на камне белыми дорожками, и пахло не капустой, а чужими духами, сладкими, тяжёлыми, и я узнала их раньше, чем увидела её саму.

Инара стояла у поворота к её комнате. Без свечи. Без свиты. В тёмном платье, под которым угадывался живот, и руки она держала на этом животе, и я подумала, что она его уже чувствует, и что она уже знает, что я знаю, и что между нами осталась одна печать и одно невысказанное имя.

— Астрид, — сказала она тихо. Голос у неё был ровный, без слёз, и это было хуже, чем слёзы. — Я слышала про совет. Я слышала про платье.

Я остановилась в трёх шагах от неё. Реестр я не выпустила. Шрам под рукавом тёплой монетой лежал на запястье, и я знала, что она видит край этой монеты, потому что рукав у тесного платья сполз, и я не стала его поправлять.

— Платье, — повторила я, — мне вернут.

— Я не про платье, — сказала она, и голос у неё дрогнул, и я поняла, что она сейчас попросит, и что я не хочу слышать. — Я про старейшин. Они тебя не отпустят. Они его заставят. Ты же знаешь, как это устроено.

— Знаю, — сказала я. — Я там была. В чужом плече.

Она отвела глаза, и я увидела, как у неё побелели костяшки на животе, и как она сглотнула, и как она снова посмотрела на меня, и в глазах у неё было то, что я видела сегодня у всех, — голод пополам со страхом.

— У меня ничего нет, — сказала она. — У меня только он. И ребёнок. Если они его закроют…

— Если его закроют, — перебила я, и голос у меня был хриплый, — тебе дадут комнату в Зимней Ветви. Тебе дадут имя. Тебе дадут всё, что обещали.

Она моргнула. Я увидела, как у неё качнулась голова, и подумала, что она сейчас упадёт, и что я не подхвачу, и что это будет стоить мне чего-то, чего я потом не смогу вернуть.

— Я не для того сюда приехала, — сказала она тихо. — Я приехала, потому что он позвал.

— Он не звал, — сказала я. — Он написал твоему отцу. Это разные вещи.

Она не ответила. Я видела, как у неё задрожали губы, и как она их прикусила, и как она посмотрела на реестр у меня в руках, и как она поняла, что это не её документ, и что за этот документ ей придётся заплатить больше, чем у неё есть.

Я пошла мимо неё. На середине поворота я остановилась, и сама не знаю зачем, и обернулась, и она всё ещё стояла у стены, и руки у неё лежали на животе, и я подумала, что она красивая, и что я её ненавижу, и что это две разные вещи, и что обе они сейчас стоят дороже, чем весь реестр.

— Инара, — сказала я, и она вздрогнула от своего имени. — Если ребёнок от него, тебе нечего бояться совета. Если нет — тебе нечего бояться меня. Решай сама.

Я ушла. Шаги мои гулко отдавались в пустом коридоре, и я считала их до её двери, и до своей двери, и до лестницы, и до того места, где камень под ногой стал холодным, и где печать под рукавом перестала гореть, и где я остановилась и прижала реестр к груди и поняла, что я только что сделала, и что обратно это не возьму.

За стеной, в его кабинете, скрипнул стул. Я постояла ещё минуту, и пошла к себе.

Он встал, отодвинул стул, и стул скрипнул по камню, и звук был долгий, и Марта у печи наконец обернулась, и я увидела в её глазах то, что она не сказала вслух, и что я поняла без слов: реестр уже смотрели. Не я. Кто-то до меня.

Я прижала книгу к груди. Печать под рукавом горела ровно, и я знала, что Дарвен за стеной, в своём кабинете, чувствует то же самое, и что он сейчас встанет, и что он придёт сюда, и что мне нужно решить, открыть ли ему дверь или встретить его в коридоре, и что оба эти решения будут стоить мне чего-нибудь, чего я ещё не знаю.

Я пошла к выходу, и реестр несла обеими руками, и шрам под рукавом пульсировал в такт шагам, и я считала ступеньки, и думала о том, что цена, которую назвал Тобин, уже не его, и что цена, которую назову я, ещё не прозвучала, и что между этими двумя ценами стоит одна дверь, одна печать и один мужчина за стеной, который слышит, как я иду.

Глава 5. Реестр на кухне

Кухня пахла вчерашним хлебом и чужим потом. Я вошла через низкую дверь, привычно пригнувшись, и в этот раз дверной проём показался мне ниже, чем был три года назад, хотя косяк никто не перестраивал. Просто я отвыкла быть здесь по праву. Марта оглянулась от разделочного стола, вытерла руки о фартук, кивнула — ровно настолько, насколько кивала любому гостю, не больше, — и я поняла, что меня здесь видят. Гостью с печатью, не хозяйку.

Повар Тобин, мой ровесник, а теперь — гость при кухне, — сидел на опрокинутом ведре у очага и чистил репу. Руки у него были чёрные от земли, под ногтями въелась грязь, и он не встал, когда я вошла, только поднял глаза и сказал: «Леди Астрид». Без иронии, но и без почтения, и я почувствовала, как у меня дёрнулась щека. Он не спрашивал, зачем я здесь. Он ждал, что я скажу, и я сказала.

— Мне нужен реестр. Тот, что лежал у поваров. Старый, в кожаной крышке, с печатью рода на углу.

Тобин перестал чистить репу. Посмотрел на Марту. Марта посмотрела на меня. Я держала руки вдоль тела, чтобы не было видно, как они дрожат, и это получалось плохо, потому что левая рука — та, что со шрамом под рукавом — всегда дрожит сильнее, когда я нервничаю, и Тобин это знал. Он знал и то, что реестр существует. Я видела, как у него чуть дрогнули ноздри, когда я назвала «кожаную крышку». Значит, реестр здесь. Значит, его не сожгли.