Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 10)

— Леди, — сказал он, — это кухонные книги. Гостье с печатью в них дела нет.

— У носительницы печати есть дело в любой книге дома, где записано её имя, — ответила я, и сама удивилась, как ровно это прозвучало. — Я имею право видеть. Домоправитель подтвердит.

Тобин положил нож. Встал. Он был выше меня на две головы и шире в плечах, и от него пахло репой, и дёгтем, и тем особым запахом нищеты, который нищей не вытравить из вещей, даже если ей дали новый фартук. Он сказал тихо, так, чтобы слышала только я и Марта:

— Леди, вы три года не были в этом доме. Вы три года не были ни в каком доме. Реестр лежал там, где его никто не смотрел. Я нашёл его первым. Я его сохранил. У меня к вам разговор, и разговор этот — о цене, которую мне должен дом, а не дом мне.

Я не отвела глаз.

— Где реестр?

— В сундуке под лестницей, — сказала вдруг Марта, не поднимая головы от теста. — Второй снизу. Ключ у меня.

Тобин резко повернулся к ней. Она продолжала месить тесто. Я молча протянула руку. Марта вытерла ладонь о фартук, достала из-под передника связку, отцепила маленький медный ключ и положила мне на ладонь. Ключ был тёплый. Марта смотрела, как я зажимаю его в кулак, и у неё было то самое выражение, которое я помнила по прежней жизни: она делала то, что считала правильным, и не собиралась за это извиняться.

Сундук стоял там, где она сказала, — в тёмном углу под лестницей в кладовую. В крышке действительно была вдавлена маленькая родовая печать Северного Огня, и я провела по ней пальцами, и шрам под рукавом отозвался так, будто я коснулась горячего. Крышка скрипнула. Сверху лежали мешки с крупой, под ними — стопка промасленных тряпок, а под тряпками — кожаный переплёт, толстый, тёмный, с завязками. Я вытащила его, положила на колени, развязала. Бумага пожелтела, но чернила держались. Я листала медленно. Расходы на соль. На дрова. На свечи. На жалованье повару. Записи шли по годам, и я искала три года назад, когда меня вычеркнули из родовых книг и сожгли мою подпись в зале суда.

Нашла. «Расход по разводу: серебро — королевскому писцу, серебро — судье Лиссе, серебро — на временное содержание носительницы печати в период разбирательства». Строки шли ровным почерком, и рядом стояла подпись казначея, и подпись домоправителя, и маленькая сургучная печать, и — на полях, другим почерком, торопливо — приписка: «Приданое носительницы передано в казну рода по решению совета».

Я перечитала приписку дважды. У меня перехватило горло. Я знала, что приданое забрали, — весь замок знал, — но я не знала, что это записано в реестре как расход, и что запись скреплена печатью, и что её можно показать совету, и что совет обязан будет объяснить, куда ушли двадцать шесть фунтов серебра, которые мой отец собрал по монете с соседей, когда я выходила замуж. Я закрыла реестр. Положила его обратно в сундук. Заперла. Ключ остался у меня.

— Леди, — сказал сзади Тобин. Я не обернулась. — Леди, вы забрали ключ. Вы забрали книгу. У меня к вам разговор о цене, и цена эта — не серебро.

— Цену мы обсудим при свидетелях, — ответила я, всё ещё не оборачиваясь, и голос у меня не дрогнул, и это было, пожалуй, самое дорогое, на что я сегодня была способна. — Сейчас мне нужно идти к домоправителю. У носительницы печати есть к нему юридический вопрос.

Я вышла из кухни. Реестр я оставила в сундуке, и ключ лежал у меня в кармане чужого платья, и карман был тесный, и ключ впивался в бедро, и я чувствовала его при каждом шаге, и шрам под рукавом ныл — не сильно, а так, как ноет зуб перед дождём, — и я знала, что мне нужно вернуться в свою комнату, достать из-под матраса писаря Эрвина и попросить его снять копию. Я шла по коридору, и под ногами был камень, и камень был тёплый, и я впервые за три года знала, что у меня в кармане лежит не подаяние, а ключ, и что за этим ключом стоит документ, и что за документом стоит моё имя, и что это имя, может быть, впервые за все эти годы чего-то стоит.

У двери в мою комнату я остановилась. Прислушалась. За стеной было тихо. Тихо так, как бывает тихо в доме, где кто-то один не спит и считает удары собственного сердца, чтобы не думать. Я повернула ключ в замке — в моём замке, с моей стороны, — и вошла, и закрыла за собой дверь, и прижалась к ней спиной, и достала из кармана медный ключ, и положила его на стол, и он тихо звякнул о дерево, и звук был такой маленький, что его мог слышать только тот, кто стоит за стеной и не решается постучать.

Медный ключ лежал на столе, и я смотрела на него так, будто он мог исчезнуть, если я отведу глаза. Маленький, тёплый от моего кармана, с бороздкой на бородке, протёртой чужими пальцами до блеска. Я провела по нему подушечкой большого пальца и почувствовала, как шрам под рукавом снова отозвался — глухо, низко, как нота, взятая не на том инструменте.

За стеной кашлянули. Один раз. Сухо, в кулак. Я замерла. Кашель был его — я узнала бы его из сотни, даже через камень, даже через три зимы. Он не спал. Он слышал, как я вошла. Он слышал, как ключ звякнул о дерево. И теперь он дал мне знать, что он там, и я не знала, зачем он это сделал — чтобы я перестала прижиматься к двери спиной, или чтобы я поняла, что он считает мои шаги.

Я выпрямилась. Медленно отлепила лопатки от двери. Подошла к столу. Ключ остался лежать. Я села на край кровати, не снимая ботинок, потому что в чужом тесном платье ботинки снимать было мучением, и потому что я не собиралась устраиваться здесь как дома. Потом встала, подошла к маленькой печке в углу, пощупала воздух. Печка была едва тёплая. Эрвин говорил, что в этой комнате раньше жила прачка, и что её вывели за воровство, и что с тех пор сюда никто не вселялся, потому что домоправитель считал комнату несчастливой. Несчастливой. Я усмехнулась. Для нищенки с печатью дракона — в самый раз.

Я снова села. Достала из-под матраса тонкую тетрадку писаря Эрвина — он оставил её мне вчера, вместе с огрызком свечи, и сказал, не глядя в глаза: «Если что-то нужно записать, леди, я сниму копию у архивариуса. Только скажите заранее, до обеда». Эрвин был единственным человеком в этом доме, который обращался ко мне «леди» так, будто это слово ещё что-то значило. Я подозревала, что он делал это не из вежливости, а из профессиональной привычки: писарь не имеет права обращаться к носительнице печати иначе, иначе его копии не примет столичный архив.

Я открыла тетрадку на чистой странице. Перо лежало рядом, чернильница — тоже. Я обмакнула перо и начала писать медленно, выводя каждую букву так, как меня учила мать, — с нажимом, без росчерков, без капель.

«Домоправителю замка Северного Огня, Торстейну по прозванию Счетовод. Носительница печати рода, леди Астрид из дома Северного Огня, вдовствующая супруга лорда Дарвена, требует отчёта о расходовании серебра, внесённого в казну рода в качестве приданого в год заключения брака. Сумма — двадцать шесть фунтов серебра, монета городской чеканки, перечень в реестре кухонных расходов за год свадьбы, страница, скреплённая сургучной печатью. Ответ прошу дать в письменной форме в течение трёх дней, согласно параграфу о праве носительницы печати на отчёт по расходам дома, в коем она содержится по зимнему циклу».

Я перечитала. Строчки вышли ровные, без клякс. Я подписалась внизу — мелко, остро, как ставила когда-то в родовой книге. Тогда подпись была красивая, с завитком. Сейчас — короткая, почти злая. Рука не дрожала. Левая рука — та, что со шрамом — лежала на столе, и под рукавом чужого платья было тепло, и я знала, что он за стеной это чувствует, и что он, наверное, сидит сейчас на своей кровати, и смотрит на свои руки, и не знает, зачем кашлянул.

За стеной раздались шаги. Сначала медленные, потом быстрее. Я услышала, как открылась его дверь — в коридор, не ко мне. Шаги по камню. Удаляются. Тишина.

Я положила перо. Посидела, глядя на собственную подпись. Потом сложила лист, запечатала воском от свечи, поднесла к печке, растопила конец ножа и прижала. Печать вышла кривая — не родовая, просто капля, — но Эрвин разберётся. Я спрячу письмо под половицу завтра, когда пойду к нему. Сегодня — рано. Сегодня пусть Тобин думает, что я просто забрала ключ.

Я встала. Подошла к двери. Приложила ухо. Ни шагов, ни дыхания. Он ушёл. Ушёл куда-то в собственный дом, в котором я теперь жила по праву печати, и от этого знания у меня одновременно ныло под ложечкой и тянуло в груди. Я положила ладонь на дверь. Его дверь — с другой стороны, в коридоре, без моего замка. Моя дверь — здесь, с моим ключом, с моим правом не пускать.

Я отняла руку и вернулась к столу. Положила медный ключ в карман платья. Карман был тесный, и ключ снова впился в бедро, и я подумала, что, наверное, к весне там останется синяк, и что это будет мой первый синяк в этом доме, и что он будет не от побоев, а от собственного документа, и что это, может быть, самая честная цена, которую мне когда-либо приходилось платить.

За стеной снова стало тихо. Тихо так, как бывает тихо в доме, где кто-то один не спит и считает удары собственного сердца, чтобы не думать. Я села на кровать, положила руки на колени, и смотрела на тёмный квадрат окна, за которым не было ещё ни снега, ни рассвета, и ждала, когда он вернётся, и злилась на себя за то, что ждала.