Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 11)

Плащ остался висеть на спинке стула. Я повесила его туда сразу, как вошла, — не в шкаф, не на крюк у двери, а на стул, потому что крюк был его, а шкаф был слишком глубоким, и если бы я убрала плащ туда, потом не смогла бы объяснить, чей он. Так он висел, как чужое обещание, брошенное на мою мебель, и я старалась на него не смотреть, и смотрела на него чаще, чем на тетрадку.

За стеной скрипнула кровать. Не кашель, не шаги — именно скрип, тяжёлый, неровный, будто человек сел слишком резко и пружины не успели замереть. Потом — тишина. Потом — голос, низкий, хриплый, будто шёл не из горла, а из-под рёбер.

— Ты не спишь.

Это не было вопросом. Это было утверждение, произнесённое в стену, в камень, в ту щель, где штукатурка уже пошла трещиной от зимней сырости. Я замерла. Левую руку — ту, что со шрамом — я держала на столе, и под рукавом чужого платья печать отозвалась сразу, как собака на свист. Тепло пошло вверх по предплечью, в плечо, в шею, и я знала, что он это чувствует — не думала, а знала, потому что в ту первую ночь после совета, когда я вернулась в плаще, шрам ныл у него на руке тоже, и Бринн сказал мне об этом утром, на кухне, пока наливал воду.

— Я не сплю, — ответила я, и собственный голос показался мне слишком ровным, слишком готовым, будто я отрепетировала эту фразу, пока писала письмо домоправителю.

— Каша стынет.

Я посмотрела на миску, которую принёс Бринн. Каша была холодная, жирная, с подгоревшей корочкой по краю. Тарелка была глиняная, с трещиной через всю середину, заклеенной чем-то бурым. Я не тронула её с тех пор, как Бринн поставил на стол, и он это видел, и Дарвен это, скорее всего, тоже слышал — как Бринн стучал в дверь, как я сказала «оставь у порога», как Бринн сказал «леди, лорд приказал», и я сказала «лорд может пообедать сам».

Тишина за стеной. Длинная, тяжёлая, как каменная плита. Потом — медленный выдох, почти стон, почти смех, и я не поняла, что именно, и от этого под ложечкой стало горячо.

— Ты злишься, — сказала я. Не спросила. Тоже утверждение, тоже в стену.

Он не ответил. Я подождала. Досчитала до десяти — медленно, про себя, как учила мать считать пульс раненого, чтобы не сорваться. На девятом ударе он кашлянул — снова, в кулак, сухо, и я подумала, что он простудился, пока стоял у окна, пока смотрел, как я выхожу из совета в чужом тесном платье, и что ему следовало бы вызвать Хеллу, и что я не буду об этом напоминать.

— Поешь кашу, — сказал он наконец. Голос сел ниже. — Пожалуйста.

Последнее слово он произнёс так, будто его вытащили из него клещами. Я сжала губы. Шрам под рукавом пульсировал в такт, и я не знала — мой это пульс или его, и не хотела знать, и от этой нежелания мне стало стыдно, и я зло пододвинула к себе миску.

Каша была холодная. Я ела её медленно, глядя на плащ, висящий на стуле, и на ключ, лежащий в кармане, и на письмо, спрятанное под половицей, и думала о том, что он сказал «пожалуйста» в стену, и что я не ответила «спасибо», и что это, наверное, тоже считается.

Ложка стукнула о край треснувшей тарелки. За стеной — ни звука. Только дыхание, ровное, слишком ровное, и я знала, что он прислушивается к моей ложке, и он знал, что я знаю, и мы оба делали вид, что это не считается, и это тоже считалось.

Я доела. Положила ложку. Миску отодвинула к краю стола, ближе к двери — Бринн заберёт утром. Потом встала, сняла со стула его плащ, подошла к двери, приоткрыла её ровно на ладонь и повесила плащ на крюк в коридоре, прямо напротив его двери. Не на его крюк. На свой. Ткань была ещё тёплая, и пахла дымом, и его кожей, и я отдёрнула руки так, будто обожглась, и закрыла дверь, и повернула ключ, и долго стояла, прижавшись лбом к дереву, и считала удары — свои, его, и где-то между ними — третий, который был ни мой и ни его, а просто камень, через который мы дышали в одну сторону.

Утром я проснулась от того, что под дверью шуршало. Не мышь, не ветер — бумага, которую подсунули так, чтобы край торчал из щели, и я увидела его, ещё не открывая глаз, потому что бумага белела на тёмном полу, как маленький нечестный флаг. Я встала, подняла, развернула. Почерк был не его и не Бринна, а крючковатый, торопливый, с нажимом на «д» и «р», и я узнала его сразу — так пишет домоправитель, когда злится, но не имеет права кричать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.