Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 8)

— Второй вопрос, — продолжил он тем же ровным голосом. — На какие средства ты намерена жить в замке до конца цикла, если реестр рода, составленный после развода, не числит за тобой ни приданого, ни содержания?

Я выпрямила спину. Ткань под мышками врезалась так, что я перестала чувствовать левый бок, и я ухватилась за эту боль, как за ручку двери.

— Реестр, — сказала я. — Я не видела этого реестра. Я видела другой, кухонный, с долгом замку за мной. Прошу совет назначить сверку.

По залу прошёл ропот. Лисса подняла руку, и ропот стих, будто его задули.

— Кухонный реестр, — повторила она с ласковой улыбкой. — Уважаемая Астрид, кухонный реестр — это записи о крупах и свечках, а не о приданом. Вы, верно, устали с дороги и путаете документы.

Я посмотрела ей в глаза, не отводя взгляда, и она отвела первой.

— Я не путаю, — сказала я. — Я прошу сверку.

Торвен стукнул костяшками по столу, и я поняла, что он злится, но злится не на меня, а на Лиссу, которая полезла говорить за совет.

— Третий вопрос, — выговорил он наконец. — Готова ли ты, как гостья с печатью, подчиняться порядку дома, в который тебя впустили?

Дарвен шевельнулся в кресле. Я не смотрела на него, я смотрела на Торвена, но я слышала, как скрипнула кожа подлокотника под его пальцами.

— Я готова подчиняться порядку, — сказала я, — который не противоречит королевскому указу. Остальное обсудим отдельно.

Торвен откинулся на спинку стула. Один из его родичей, сухой старик с жёлтыми глазами, подал голос первый раз за весь совет.

— Отдельно, — повторил он, и слово прозвучало как треск ломаемой кости. — У нас нет «отдельно», дитя. У нас есть зимний цикл, долг перед короной и двести гектаров северных земель, которые мы потеряем, если совет Домов усомнится в чистоте твоей печати. Ты сидишь здесь не как гостья, ты сидишь здесь как обвинение, которое мы обязаны опровергнуть. Помоги нам, и мы поможем тебе.

Я молчала. Я считала удары сердца, и они были слишком громкие, и я знала, что Эрвин записывает и это молчание, и эту паузу, и что он потом, вечером, принесёт мне лист, и я подпишу его, и он ляжет в общую папку, и когда-нибудь этот лист спасёт мне жизнь или отберёт её.

Дарвен поднялся. Кресло скрипнуло, и звук был такой, будто кто-то провёл ножом по стеклу.

— Совет услышал, — сказал он, и голос у него был негромкий, но зал сразу сел ровнее. — Печать подлинная, она принята при свидетелях у ворот. Кухонный реестр старейшина Камень обязан предоставить в совет в течение трёх дней. Вопрос о средствах к существованию решается распоряжением лорда, а не голосованием. Заседание окончено.

Он не сказал «благодарю». Он не сказал «свободны». Он сказал «окончено», и это слово легло на зал, как крышка гроба, и все поняли, что двигаться нельзя, пока он не выйдет первым.

Торвен встал, поклонился — коротко, через силу — и пошёл к боковой двери. Лисса осталась сидеть, и я увидела, как она медленно складывает перед собой лист, и как её пальцы чуть дрожат, и как она не смотрит ни на меня, ни на Дарвена, а смотрит на сургуч королевской печати, будто прикидывает, долго ли он ещё будет на этом столе.

Дарвен подошёл ко мне. Не к столу, не к Эрвину, не к двери — ко мне, и остановился в шаге, и я почувствовала запах дыма от его рубашки, и под ним запах холодного пота, и под ним что-то ещё, чего я три года не чувствовала и не хотела узнавать.

— Встань, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я и Эрвин.

Я встала. Платье под мышками лопнуло с тихим треском, и я почувствовала, как холодный воздух зала лизнул кожу под тканью, и как шрам на запястье в ответ запульсировал сильнее, будто печать решила, что её хозяйку наконец-то увидели так, как она того стоила.

Дарвен снял с себя плащ. Не тот, в котором пришёл, а другой, тёплый, подбитый мехом, с гербом Северного Огня на плече, и молча накинул мне на плечи. Плащ был тяжёлый, пах им, и я не успела ни отказаться, ни поблагодарить, потому что он уже повернулся и пошёл к двери, и зал молчал, и Лисса молчала, и Инара за дверью молчала тоже, и я знала, что к вечеру об этом плаще будет знать весь нижний город, и что Инара заплачет, и что Торвен запишет этот жест в свою памятку, и что цена его будет названа позже.

Я осталась стоять посреди зала, в чужом рваном платье и в его плаще, и Эрвин дописывал последнюю строку, и перо у него шло медленно, будто он боялся её закончить.

Плащ лежал на плечах как наказание. Мех был мягкий, слишком мягкий для человека, которому я отказывала три года подряд, и от этого мягкого хотелось содрать его с себя прямо в зале, пока старейшины ещё расходились и пока Лисса ещё сидела, делая вид, что складывает лист.

Я не стала. Я сжала ткань у горла и пошла к выходу, и каждый шаг отдавался в шраме под рукавом, и я знала, что это не боль, это печать узнаёт запах хозяина, и что ей всё равно, что я не хочу, чтобы она его узнавала.

У двери я почти столкнулась с Инарой. Она стояла за косяком, прижав ладонь к своему круглому животу, и глаза у неё были мокрые, и она не пыталась это скрыть, и это было хуже, чем если бы она попыталась. Я остановилась. Она посмотрела на плащ, на герб на моём плече, и я увидела, как у неё дрогнул подбородок, и как она прикусила нижнюю губу, и как потом разжала зубы, будто решила не плакать при мне.

Она не сказала ни слова. Я тоже. Между нами остался только её запах — цветочный, чужой, привезённый из Зимней Ветви, — и запах его плаща, и я поняла, что проиграла ей эту секунду, потому что он ушёл к двери, а она стояла у косяка, и обе мы знали, к кому он шёл.

Я прошла мимо неё, не задев, но близко, и почувствовала, как шрам под рукавом дёрнулся в её сторону, будто хотел что-то сказать ей за меня, и я сжала ткань плаща у горла сильнее.

В коридоре было холоднее, чем в зале. Двое слуг, незнакомых мне, новых, привезённых, видимо, вместе с Инарой, отступили к стене, и я поймала их взгляды — быстрые, одинаковые, цепкие. Они смотрели на плащ. Они считали герб. Они уже расскажут.

Я остановилась. Я повернулась к ним, и плащ сполз с одного плеча, и я не стала его поправлять.

— Что смотрите? — спросила я.

Один из них опустил глаза. Второй — нет.

— Госпожа, — сказал он осторожно, и слово прозвучало как извинение, которое он мне не предлагал. — Лорд Дарвен приказал проводить вас в вашу комнату и принести горячее.

Я не двинулась. Я смотрела на него, и он отвёл взгляд первым, и я поняла, что он боится не меня, а того, что стоит за мной в виде плаща, и что эту боязнь мне не перепрыгнуть, потому что плащ — это не я.

— Не сейчас, — сказала я. — И не от него.

Слуг я отпустила взглядом. Они ушли, и шаги их были слишком быстрые, и я знала, что к вечеру половина замка будет знать, что я отказалась от его горячего, и другая половина решит, что я просто не успела проголодаться.

Я пошла к чёрной лестнице. На середине пролёта я остановилась и посмотрела вниз, в тёмный пролёт, и оттуда тянуло холодом снизу, из кухни, и пахло капустой, и где-то там, в кухонном архиве, лежал мой реестр, мой настоящий документ, и я подумала, что мне нужно туда спуститься, пока старейшины не опомнились и не заперли двери.

Плащ я сняла только у своей двери. Сняла и повесила на крюк, и крюк скрипнул, и звук был такой, будто кто-то в коридоре остановился послушать. Я проверила рукой — никого. Я вошла к себе и закрыла замок.

В комнате было холодно. Печь не топили со вчерашнего дня. Я посмотрела на плащ на крюке, на герб, на мех, и поняла, что он лежит ровно так, как должен лежать мужской плащ, и что у меня нет сил перевесить его иначе, и что если я оставлю его так, к утру кто-нибудь решит, что я его берегу, а если перевешу — что я его отвергаю, и оба эти прочтения будут стоить мне чего-нибудь, чего я ещё не знаю.

Я подошла к окну. Замок лежал внизу, серый от инея, и в одном окне на втором этаже горел огонь, и я знала, что это его окно, потому что только у него в кабинете жгут три свечи вместо одной, и что он сейчас сидит за столом, и что у него в руке, возможно, перо, а возможно — кубок, и что я не могу разглядеть, и что от этого незнания у меня снова дёрнулось запястье, и я прижала его ладонью к подоконнику.

Холод подоконника был хороший, ровный, чужой. Шрам под ним отозвался тихо, без боли, и я поняла, что он не злится, он просто слушает, и что мне нужно решить, хочу ли я, чтобы он услышал то, что я собираюсь сделать.

Я отняла руку от подоконника, посмотрела на плащ ещё раз и пошла к двери. Мне нужно было вниз, в кухонный архив, пока Торвен не прислал за реестром кого-нибудь быстрее меня.

Лестница пахла холодной известью и чужим дымом, и на каждой ступеньке я считала не ступеньки, а слух, который уже ушёл вперёд меня.

На площадке между этажами стояла Бринн. Он мял в руках шапку и смотрел в пол, и когда я вышла из-за поворота, он вскинул голову, и я увидела, как у него дрогнули пальцы, и как он тут же спрятал руки за спину, будто я могла не заметить.

— Госпожа, — сказал он, и голос у него был сиплый, — лорд Дарвен приказал…

— Я знаю, — перебила я. — Горячее. Позже.

Он не двинулся с места. Я остановилась на ступеньку выше его, и мы оказались почти вровень, и я увидела, что у него под глазом свежая ссадина, и что он не смотрит на мой плащ, хотя должен бы, потому что плащ был на мне до самой двери, и теперь его нет, и значит, Бринн уже знает, что я его сняла.