Александр Витальиев – Нищенка с печатью дракона. Вернуть по приказу короля. Книга 2: Цена зимней клятвы (страница 7)

— Когда её привезли, — спросила я, — ты видела?

Марта кивнула. Один раз, коротко, как кивают люди, которые давно перестали считать чужие тайны.

— В карете без герба, — сказала она. — Кучер был в сером плаще, с чужого плеча. Её вели двое. Она не опиралась, но шла медленно, и её вели так, будто она стеклянная.

— Она не стеклянная, — сказала я. — Она просто боится.

Марта посмотрела на меня долго, и во взгляде у неё было что-то, что я не смогла прочесть, и отвернулась к плите, и я поняла, что больше она ничего не скажет, и что этого хватит.

Наверху, над кухней, скрипнула дверь. Я не подняла головы. По звуку я узнала, что это её дверь, и что она вышла, и что она стоит на пороге, и что в руке у неё кружка с молоком, и что она смотрит вниз, в пролёт лестницы, и что я сижу внизу, спиной к ней, и что она видит мою шею, и мой шрам под воротом, и миску с кашей, и ложку, которую я отложила.

Я не обернулась. Я доела кашу. Я положила ложку в миску, и миску отодвинула, и руки вытерла о тряпку, и тряпка была холодная, и руки были холодные, и я подумала, что надо встать и уйти, и что если я встану, она увидит, как я встаю, и если я не встану, она увидит, как я сижу, и оба раза это будет считаться.

— Астрид, — сказала она сверху.

Голос у неё был тихий, и трещина в голосе шла не по середине, а по краю, и я поняла, что она не играет, и что у неё правда болит, и что кружка в её руке дрожит, и что молоко через край капает ей на пальцы, и что ей холодно, и что она не знает, кого звать.

Я встала. Лавка скрипнула. Я обернулась. Она стояла на верхней ступеньке, и платье на ней было тёмное, и под платьем у неё был живот, и живот был виден, и она его не прятала, и я поняла, что она не прячет его специально, и что это тоже считается.

— Молоко остынет, — сказала я.

Она кивнула. Я поднялась на три ступени, остановилась ниже её на одну, так, чтобы глаза были на одном уровне. От неё пахло чем-то кислым, и я поняла, что её рвёт по утрам, и что она никому не сказала, и что это пахнет не болезнью, а страхом, и что страх у неё тоже под сердцем.

— Меня не звали, — сказала она.

— И меня не звали, — ответила я. — Я пришла сама. Воду носила сама. Бельё просила сама. Молоко принесла Марта. Я к ней не ходила.

— Я знаю, — сказала она. — Я слышала.

— Тогда ты знаешь и остальное, — сказала я. — Что я не скажу никому, и что ты не скажешь никому, и что мы обе знаем, и что это не дружба, и не мир, и не договор. Это просто пауза.

Она отпила из кружки. Молоко потекло у неё по подбородку, и она не вытерла, и я не подала платок, и платок у меня был, и я знала, что она знала, и что мы обе сделали вид, что платка нет.

— Астрид, — сказала она снова, и на этот раз голос у неё сломался окончательно, и я увидела, как у неё задрожали губы, и как она прижала ладонь к животу, и как живот у неё дёрнулся, и я поняла, что ребёнок там, внутри, уже отвечает на её голос, и что это самая страшная вещь, которую я видела за три года, и что мне нельзя её жалеть, и что я её жалею.

— Не сейчас, — сказала я. — Допей молоко. Ляг. Я пришлю к тебе Хеллу. Не меня. Хеллу. Потому что я не умею принимать роды, и потому что ты не хочешь, чтобы я была рядом, когда будет больно, и потому что я тоже не хочу.

Она смотрела на меня, и глаза у неё были мокрые, и я видела в них отражение лестницы, и своё отражение в её отражении, и я подумала, что это как зеркала в зеркалах, и что где-то в самом конце этой бесконечной лестницы стоит женщина, которая решает, кому из нас остаться, и что эта женщина — не она, и не я, и не он, а печать под рукавом, и что печать молчит, и что её молчание — это и есть цена.

Я развернулась и пошла вниз. На середине пролёта остановилась, не обернулась.

— Кольцо в комоде твоё, пока ты здесь, — повторила я. — Потом разберёмся.

И ушла. И за мной хлопнула кухонная дверь, и в кухне пахло капустой, и Марта мыла котёл, и не посмотрела на меня, и я была ей за это благодарна, и записка за пазухой горела мне в рёбра, и я подумала, что пауза кончилась, и что с утра всё начнётся сначала, и что я к этому готова, и что это враньё, и что я всё равно готова.

Я стояла и слушала, как он подходит, и как останавливается, и как стоит, и как не стучит, и как уходит обратно, и как его шаги стихают за углом, и как в коридоре снова становится тихо, и как в этой тишине я слышу, как в её комнате, за приоткрытой дверью, кто-то тихо плачет.

Я не пошла обратно. Я постояла ещё немного, и потом пошла вниз, в кухню, и попросила у Марты горячей воды и чистого белья, и полотенце, и кружку молока с мёдом, и Марта всё это дала, не спросив для кого, и я отнесла наверх, и поставила у порога, и постучала один раз, тихо, и ушла, не дожидаясь, пока она откроет.

Шрам под рукавом горел ровно, и я впервые подумала, что печать — это не только закон, и не только цена, и не только поводок. Это ещё и то, что у меня болит, когда у той, за дверью, болит живот. И что это, наверное, самая страшная часть договора, и что мне с этим теперь делать, я не знаю.

Глава 4. Совет в чужом плече

Платье жало под мышками. Я это почувствовала, как только Бринн застегнул последний крючок, — ткань была чужая, с чужого плеча, и сидела так, будто её кроили на женщину ниже меня на голову. Рукава едва доходили до локтя, и от этого казалось, что руки у меня слишком длинные, или я слишком худая после трёх лет под мостом, или и то и другое сразу. Бринн замер за спиной и выдохнул, будто хотел что-то сказать, но я качнула головой, и он стиснул губы и отступил.

В большом зале пахло воском, копотью и дублёной кожей. Старейшины сидели уже на местах — Торвен Камень во главе, два его родича по бокам, писец Эрвин с пером наготове, и Лисса из Дома Серой Воды, которую я раньше видела только в воротах, теперь заняла место по правую руку от пустого кресла. Пустого. Кресла лорда.

Я вошла, и двери за мной закрылись. Чей-то кашель прошёлся по рядам, кто-то отложил кубок. Я не смотрела на лица, я смотрела прямо перед собой, на длинный стол, на сургуч королевской печати, на перо в руке Эрвина, и на рукава — на свои рукава, из-под которых был виден бинт, намотанный от запястья почти до кости. Инара постаралась. Она прислала платье точно по размеру, только не моему, и я знала, что она сделала это нарочно, потому что ей принесли записку о совете раньше, чем мне.

Торвен поднялся, не дожидаясь Дарвена.

— Дитя, — начал он, и я остановилась на середине прохода. — Королевский суд продлил зимний цикл. Ты знаешь об этом.

Я знала. Я кивнула, и шрам под бинтом дёрнулся, тёплой, тянущей болью.

— Знаю.

— Тогда ты знаешь и то, что род имеет право спросить, на каком основании ты входишь в этот зал.

Я не ответила сразу. Я подождала, пока Эрвин допишет слово, и сказала:

— На основании печати.

Лисса улыбнулась, мягко, как улыбаются ребёнку, который не туда поставил кубик.

— Печать, — повторила она. — И где же она?

Я не стала спорить. Я стянула бинт зубами с правой руки — медленно, потому что ткань присохла к шраму, и под ней кожа была красная, набухшая, и печать лежала на запястье чужим, живым, пульсирующим пятном. Зал ахнул. Кто-то встал. Торвен поднял руку, и стихло.

— Печать, — сказала я. — Как видите.

Эрвин писал, не поднимая глаз, но я заметила, как он быстро обмакнул перо, чтобы успеть за моим голосом.

— Сядь, — сказал Торвен, и я села на первый стул у стены, на место для свидетелей, а не для гостей. Я заметила это. Лисса заметила тоже.

Дверь в конце зала открылась, и вошёл Дарвен. Он шёл быстро, и плащ сбился у него на одном плече, и рукав рубашки был тёмный, влажный, будто он только что оторвал её от чего-то горячего. Он не посмотрел на меня. Он прошёл к креслу, сел, и тогда поднял глаза.

Он увидел платье. Я видела, как он увидел — по тому, как его пальцы сжали подлокотник, и по тому, как остановился его взгляд на моём запястье. Печать под рукавом горела, и я знала, что он это чувствует, потому что его рука, лежавшая на подлокотнике, вдруг дрогнула и сжалась в кулак.

— Довольно, — сказал он Торвену. — Совет слушает её.

Торвен открыл рот и закрыл. Лисса опустила глаза. Я выпрямила спину, и ткань под мышками врезалась глубже, и я не повела бровью. За стеной, в коридоре, послышались шаги — лёгкие, быстрые, женские, — и я поняла, что Инара стоит за дверью и слушает, и что Дарвен тоже это понял, потому что его кулак разжался, и он положил руку обратно, и движение это было таким медленным, будто у него болели все кости.

Торвен откашлялся в кулак, развернул перед собой лист и заговорил так, будто читал поминальный список, а не адресовал живому человеку, сидящему в трёх шагах от него.

— Астрид из рода Северного Огня, в девичестве хранительница, ныне гостья по указу суда. Род имеет к тебе три вопроса. Первый. Откуда у тебя печать, если по решению того же суда она была снята с твоей руки три года назад?

Я почувствовала, как шрам на запястье дёрнулся снова, и поняла, что отвечать нужно сейчас, пока Лисса не вставила своё мягкое слово.

— Печать вернул свидетель Тобин, печник из нижнего города, через королевского писца Эрвина. Я приняла её у ворот. Если у старейшин есть сомнения в подлинности, прошу вызвать Тобина и Эрвина.

Эрвин поднял голову от пергамента, кивнул и снова опустил. Торвен стрельнул в него глазами, но промолчал.