Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 9)

Печать на запястье дрогнула ещё у калитки. Не больно, не жаром, а так, как дрожит стрелка компаса, когда рядом магнит. Чем ближе к крыльцу, тем отчётливее. На каменной лестнице стало тепло, и я поймала себя на том, что сама растираю запястье, будто хочу согреть его быстрее, чем печать согреет меня. Это разозлило. Тело не должно меня выдавать.

Внутри ждала ключница. Невысокая, с короткой седой стрижкой, в платье с чужого плеча, чуть перешитом на её фигуру, с тяжёлым кольцом на указательном пальце и связкой ключей на поясе, которая не звякнула ни разу за весь разговор. Я поняла, что она так умеет.

— Лорд Морр распорядился отвести вас в восточное крыло, — сказала она. Голос ровный, без улыбки и без неприязни. — Через галерею, не через большой зал. Столовая для вас будет в малой. Если захотите есть вне часа, скажите на кухне, но я запишу.

— Запишете что?

— Когда поели и сколько. — Она посмотрела на меня без вызова, просто как на задачу. — Лорд Морр попросил.

Я выдержала её взгляд. Потом сказала:

— Мне всё равно, запишет он или нет. Есть я буду, когда захочу.

Ключница не моргнула.

— Это я и запишу.

Мы шли по галерее, и я считала двери, чтобы не считать шаги. Левое крыло, правое, снова левое. Под потолком висели старые фонари, в которых вместо свечей стояли маленькие матовые шары, и они загорались ровно тогда, когда мы проходили под ними. Я замедлила шаг, потом пошла снова, проверяя. Загорались. Гасли за спиной. Дом смотрел.

Ключница открыла дверь в конце коридора. Комната была больше той, в которой я жила до брака, но у́же той, в которой жила после. Высокая кровать под тёмным пологом, камин, в котором уже лежали дрова, но огонь не был разведён, письменный стол у окна, кресло, ширма, за которой виднелся край кувшина для умывания. На столе стоял подсвечник с одной свечой и плоская шкатулка из тёмного дерева.

— Брачная печать реагирует на дом, — сказала ключница, не оборачиваясь. Она говорила это так, как говорят «на улице дождь». — Лорд Морр просил передать, что в комнате стоит старая бумага от его бабки, она написана для первой ночи. Можете читать, можете не читать. Я не знаю, что там.

Я подошла ближе. Шкатулка была не заперта. Внутри лежал тонкий лист, исписанный ровным женским почерком, и я узнала руку — когда-то Орин, мать Рейнара, показывала мне свою подпись на свадебном благословении. «Не ищи тепла от мужа, — начинала она, — ищи от дома. Дом знает, зачем ты здесь».

Печать на запястье потеплела так, что я почувствовала её через рукав.

— Что она делает? — спросила ключница, всё ещё стоя спиной ко мне. — Печать. Я слышала, что они должны светиться ночью.

— Светятся, — сказала я. Голос вышел ровнее, чем я ждала.

— Значит, в доме вы не чужая, — сказала она. И впервые за весь вечер обернулась. Глаза у неё были серые, усталые и спокойные. — Я скажу лорду Морру, что печать активна. Мне нужно сказать.

— Скажите, — ответила я.

Она кивнула, вышла, закрыла дверь. Я слышала, как её шаги уходят по галерее, и как замок на двери не повернулся. Она могла запереть, но не стала. Это было не доверие, это была инструкция. Не запирай, но и не отпирай.

Я села на кровать. Матрас был жёстче, чем я любила, и подушка пахла лавандой, которую я не выбирала. Печать горела ровно, не больно, но настойчиво, и я знала, что она не уймётся, пока я не засну, а может, и во сне. Я расстегнула браслет на левом запястье, тот, за который сжимала пальцы на рынке и у поверенного, и положила его на шкатулку с письмом Орин. Браслет и письмо легли рядом, и я смотрела на них, пока свеча не оплыла ещё на палец.

В коридоре послышались шаги. Не ключница — тяжелее, медленнее, с той особенной паузой перед дверью, которую я помнила по старой жизни в этом доме. Рейнар стоял за дверью. Я не видела, я знала. Я знала, как он останавливается, когда поднимает руку, чтобы постучать, и передумывает. Я знала, как он дышит в такие секунды — ровно, через нос, словно считает до трёх.

Стука не было.

Я встала, подошла к двери, не открывая её, положила ладонь на дерево. С той стороны — тишина, и тень тепла, идущая сквозь щель у пола. Печать на запястье вспыхнула так, что я на мгновение перестала чувствовать холод каменного пола под босыми ногами.

Я убрала руку.

— Я знаю, что ты там, — сказала я тихо, чтобы слышно было только ему.

Тишина. Потом, чуть погодя, шаги назад по галерее. Уходил — медленно, как входил. Я прижала ладонь к груди, где под ребрами что-то сжалось, и не стала называть это. Не сейчас. Завтра запишут, что я не спала до двух, и ключница передаст это Рейнару, и он будет знать. Пусть знает. Я легла, не раздеваясь, накрылась пледом с чужой лавандой и долго смотрела, как тень от подсвечника ползёт по пологу над кроватью, пока не стала похожа на руку, которая тянется ко мне и не дотягивается.

Я проснулась от чужого взгляда. Не от звука, не от прикосновения — от ощущения, что меня считают. Свеча ещё догорала, и в её остатках комната казалась янтарной, узкой, похожей на шкатулку, в которую меня положили на хранение.

У кровати стояла женщина, которую я раньше видела только мельком — ключница Дара, маленькая, сухая, с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших записывать чужой сон, как расход по хозяйству. В руках у неё был поднос — травяной чай, тонко нарезанный хлеб, мёд в маленьком горшке. Она поставила поднос на столик у окна и не ушла. Ждала.

Я села, не поправляя волосы. Сорочка моя была мятая, плед сполз на пол, и я знала, что это тоже запишут — в какую сторону, к стене или к двери, насколько сбита подушка. Я видела, как Дара скользнула взглядом по моим рукам. На левом запястье печать потемнела за ночь, как синяк, и теперь снова наливалась теплом. Ключница смотрела на неё ровно столько, чтобы я поняла — она видит.

— Лорд Морр не спрашивал, — сказала я первое, что пришло в голову, чтобы хоть что-то сказать первой.

Дара не моргнула. Улыбка у неё была профессиональная, тонкая, как у повитухи, которая принимает чужих детей и не задаёт вопросов об отце.

— Лорд Морр уехал на заседание совета с рассветом, — ответила она. — Он распорядился подать вам завтрак в комнату. Платяной шкаф — справа от двери, там уже приготовлено на два дня. Нижнее бельё — в верхнем ящике. Если вам нужно что-то ещё, напишите на листке и оставьте на подносе, я заберу после полудня.

— После полудня, — повторила я. — Значит, до полудня я не существую.

Дара впервые чуть дрогнула уголком рта. Не в улыбку — в тень улыбки, в ту её половину, которую не показывают гостям.

— Вы существуете, госпожа Вейл. Именно поэтому я здесь. Мне нужно записать, как вы спали.

Я почувствовала, как внутри что-то сухо щёлкнуло, как замок на шкатулке, в которую меня только что заперли. Я положила ладонь на одеяло, чтобы не сжать кулак, и посмотрела на ключницу прямо.

— Спала плохо, — сказала я. — Легла около двух. Поднималась один раз, к двери. Пила воду из кувшина. Этого хватит для отчёта?

— Хватит, — сказала Дара. — Но лорд Морр просил также записать, на каком боку вы лежите, и сколько раз меняли положение.

В комнате стало очень тихо. Свеча догорела, и в утреннем сером свете я разглядела на её лице то, чего не видела ночью, — усталость, привычную и давнюю, как у конюха, который чистит одну и ту же лошадь двадцать лет. Она не наслаждалась. Она делала свою работу. И это было хуже.

Я медленно повернула левое запястьо. Печать под моей кожей отозвалась мягким жаром, словно в ней проснулась маленькая птица. Дара смотрела на неё, не отрываясь, и я впервые увидела, как у неё чуть расширились зрачки. Не страх. Интерес. Она знала, что это значит.

— Хорошая печать, — сказала она тихо, почти про себя, и тут же спохватилась. — То есть… сильная. Дом её слышит.

— Дом меня слышит? — переспросила я.

— Дом слышит печать, — поправилась Дара, но было поздно. Она сказала лишнее, и я это запомнила, и она видела, что я запомнила. — Я пришлю горничую к восьми, — добавила она быстрее, чем нужно. — Чтобы помочь одеться. Лорд Морр вернётся к полудню и хочет видеть вас в малой столовой, а не в спальне. Это… распоряжение.

Она поклонилась — ровно настолько, насколько кланяются залогу, — и вышла, оставив дверь приоткрытой ровно на ладонь. Не настежь. Не закрыто. Чтобы я слышала, как она идёт по коридору, как её шаги ровные и размеренные, как она передаст каждое моё слово дальше по цепочке, в которой я была звеном, а не человеком.

Я встала, подошла к двери и закрыла её сама. Щелчок замка был громче, чем следовало. Потом я вернулась к кровати, посмотрела на шкаф с приготовленным бельём, на поднос с нетронутым завтраком, на своё отражение в тёмном зеркале. Женщина в зеркале выглядела как я, и от этого было хуже всего.

Я взяла чашку, отпила. Чай был сладкий, слишком сладкий, как всегда в этом доме. Печать на запястье грелась, словно отвечала на чужое внимание, и я впервые подумала, что от неё мне не избавиться, даже если я закрою дверь, уеду из дома, перестану дышать в его стенах. Она будет писать обо мне до тех пор, пока кто-то не перестанет её читать.

Я поставила чашку. Подумала о сестре, о цене, которую плачу за её имя. Подумала о том, что Дара теперь знает, на каком я боку, и о том, что к полудню это будет знать и он.