Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 8)

Я остановилась на пороге. Запах знакомого дерева ударил в нос — тот самый лак, которым Рейнар когда-то натирал дверные ручки, когда мы только поженились. Тогда он делал это сам, не доверяя слугам. Теперь дверь была чужая, и я к ней не прикасалась.

— Вы хотите сказать, — ответила я, не оборачиваясь, — что каждое утро будете докладывать мужу, сколько раз я ворочалась?

— Мужу, — повторила ключница ровно. — Так в договоре. Мне всё равно, как вы это называете.

Я шагнула внутрь. Парадный зал был пуст, и это оказалось хуже, чем если бы в нём стояли люди. Никто не вышел навстречу. Никто не приветствовал, не оскорбил, не посмотрел. Просто коридор, свечи в бронзовых канделябрах и мой собственный шаг, слишком громкий в тишине. Дом не узнавал меня — или делал вид, что не узнаёт. Камин в дальнем конце тлел, но едва грел. Свечи оплывали, будто им было лень гореть. Я дотронулась до дверного косяка мимоходом — холодный камень. Раньше этот дом обнимал меня под руку, когда я входила, а теперь стоял ровно, как чужой мужчина, и ждал, пока я сама к нему привыкну.

— Сюда, — сказала ключница.

Мы поднялись по правой лестнице. На стене висела та самая гравюра с драконом, что всегда висела на этом месте, только раньше я не замечала, как у него поднята бровь, будто он смотрит на меня с укором. Я сама выбирала эту гравюру. Рейнар тогда не спорил, он просто подвинул её влево на два пальца. Сейчас она висела ровно по центру, и от этого казалась чужой.

Спальня в восточном крыле была меньше той, нашей. Окно выходило во двор, а не в сад. Кровать застелена свежим бельём, но без кружев, без той дурацкой вышивки, которую я заказывала к свадьбе. На туалетном столике — гребень, кувшин с водой, тонкая свеча. И зеркало, в котором я увидела себя впервые за этот день: бледную, со стянутым ртом и слишком прямыми плечами, как будто я сама себя держу, чтобы не упасть.

Я поставила корзинку на пол рядом с кроватью. Травы пахли мятой и полынью, и этот запах был моим, а не его. Ключница осталась стоять у двери.

— Госпожа, — сказала она. — Печать на вашем запястье. Я обязана записать, как она вела себя при входе в дом. Это для совета, не для меня лично.

Я закатала рукав сама, не дожидаясь её руки. Печать лежала на внутренней стороне запястья, там, где раньше было родимое пятно. Тонкая линия, похожая на ожог, только блестящая, как капля старой смолы. Сейчас она действительно потеплела — не светилась, нет, я бы заметила, но кожа под ней горела, как будто туда положили монету, нагретую чужими пальцами. Я знала это ощущение. Я помнила его по первой брачной ночи, когда Рейнар впервые наклонился ко мне и я подумала, что у меня поднялась температура.

— Запишите, — сказала я. — Теплее, чем вчера. И заметно теплее, чем у двери.

Ключница кивнула коротко и вышла. Я слышала, как её шаги уходят по коридору — не торопливые, не жалостливые, просто рабочие. Замок на двери не щёлкнул. Не заперли. Это было хуже, чем если бы заперли. Замок означал бы, что меня держат. А так — меня просто оставили, и я должна была сама решить, уйти или остаться, и кто из этих двух хуже.

Я подошла к окну. Дождь усилился, по стеклу бежали дорожки, и в них отражалась моя собственная комната — кровать, корзинка, свеча, которая наконец взялась гореть ровно. Дом не обнял меня, нет. Но он и не вытолкнул. Он просто смотрел, как я стою, и ждал, что я сделаю сама. Это было невыносимо, и я сама не знала, чего хочу больше: чтобы он наконец признал меня своей, или чтобы я перестала этого хотеть.

Я опустила рукав обратно, прижала корзинку к себе обеими руками и осталась стоять у окна, пока свеча не оплыла на полпальца.

Стук в дверь раздался ровно тогда, когда я решила, что сегодня меня уже ничего не удивит. Я не ответила. По правилам дома — я уже знала эти правила, хотя никто мне их не объяснял — горничная входит только после ответа. Если молчишь, она ждёт. Если молчишь долго, она уходит и записывает. Я насчитала четыре удара сердца, потом шаги в коридоре, и голос — не горничной, а тот, от которого у меня всегда перехватывало горло, низкий, ровный, с ленивой хрипотцой на согласных.

— Открой, Элиса.

Я открыла. Рейнар стоял в дверях так, будто не пришёл, а приехал. На нём было тёмное, без вышивки, волосы мокрые от дождя, хотя от крыльца до двери его вели под навесом. Он мог бы обойтись сухим, если бы захотел, но он зачем-то шёл дождём. Я знала зачем. Он всегда так делал, когда приходил мириться, — пахнуть непогодой, чтобы казаться чуть-чуть жертвой.

Я не отступила.

— Что?

Он смотрел на меня, потом на мою руку, которую я машинально прижала к корзинке с зельями.

— Покажи.

Я знала, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю. Я закатала рукав сама, молча, не потому что он попросил, а потому что мне надоело прятать. Печать лежала на запястье, тонкая, как старая трещина. Она не светилась, нет, я бы не стала показывать чужому мужчине то, что светится, но кожа под ней была розовой, тёплой, и я видела, как его зрачки дрогнули.

— Теплее, — сказал он. Не спросил.

— Теплее, — согласилась я. — И что?

Он не ответил. Он сделал шаг в комнату, и я не отодвинулась, потому что это была моя комната, даже если её выбрали не я, и я не собиралась жаться к стене. Он прошёл мимо меня, остановился у стола, провёл пальцем по моей корзинке. Звякнула склянка с подмаренником.

— Ты всё ещё носишь её с собой.

— Я целитель, Рейнар. Целители не оставляют работу в прихожей.

Он обернулся. Я впервые за вечер посмотрела ему в лицо прямо, не искоса, не из-под ресниц. Он был красив — я ненавидела, что замечаю это, но это было правдой. Скулы, линия рта, тёмные глаза, в которых я сейчас читала не то, что хотела. Не страсть, не злость. Расчёт. Он считал, чего я стою. Это было больнее, чем если бы он пришёл злиться.

— Совет думает, что я тебя сломал, — сказал он.

— А ты?

— Я думаю, что тебя нельзя сломать.

Это прозвучало почти как комплимент. Я прищурилась.

— Тогда зачем ты здесь в десять вечера, мокрый, в моей спальне, а не у Инары?

Имя упало между нами, как монета на каменный пол. Рейнар не дрогнул. Он сделал ещё шаг, и теперь он стоял слишком близко, я чувствовала запах дождя и его собственной кожи под ним, тёплый, знакомый, от которого у меня свело низ живота так не вовремя, что я возненавидела своё тело.

— Потому что ты моя жена, — сказал он. — По договору. И печать это подтверждает.

Я посмотрела на своё запястье. Линия под кожей пульсировала ровно, в такт моему сердцу, и я поняла, что она так же пульсирует в его руке, даже если он её прячет. Я знала это, потому что я целитель, а не потому что он мне сказал.

— По договору, — повторила я. — Хорошо. По договору я сплю одна. Ты можешь выйти.

Он не двинулся. Я подняла подбородок.

— Рейнар.

Его имя сорвалось с губ раньше, чем я успела его удержать, и я увидела, как что-то мелькнуло в его глазах — не торжество, нет, скорее усталое узнавание. Он услышал, как я его назвала. Я услышала тоже. Я не хотела называть его по имени. Я хотела сказать «лорд Морр», чтобы держать дистанцию, но рот меня не послушал.

— Я уйду, — сказал он наконец. — Но сначала ты кое-что подпишешь.

Он достал из-за спины сложенный лист, тонкий, как страница из родовой книги. Я не взяла. Он положил его на стол рядом с моей корзинкой, придавил склянкой с подмаренником, и я почувствовала, как у меня дёрнулось веко.

— Что это?

— Распоряжение на ключи от травяной комнаты. И на лечебницу. Совет выделил их тебе, как жене лорда.

Я смотрела на лист, не поднимая руки.

— Я могу и без распоряжения, — сказала я тихо. — Я могу приходить и лечить.

— Можешь, — согласился он. — Но без моей подписи каждая склянка, которую ты откроешь, будет записана на меня. А я не хочу, чтобы меня записали в должниках у Тарн.

Я подняла на него глаза. Он впервые за вечер выглядел усталым. Не властным, не расчётливым, а просто усталым, с тенью под скулой и складкой у рта, которой я раньше не замечала, а может, замечала, но забыла.

Я взяла перо. Подписала. Поставила рядом с его именем своё, тем же почерком, которым год назад расписывалась в родовой книге как его жена, только теперь рука не дрожала, и я не плакала, и он не целовал мне пальцы после.

Он взял лист, не складывая, посмотрел на наши две подписи рядом, и я увидела, как у него сжалась челюсть.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Дверь за ним осталась открытой на ладонь. Я подошла, закрыла её сама, повернула ключ. В этот раз я заперла. Не потому что боялась, что войдёт, а потому что мне было важно, чтобы он знал: я выбираю закрывать.

Я вернулась к столу, открыла корзинку, достала маленький пузырёк с мазью от ожогов, той самой, которой когда-то лечила ему руку после охоты. Положила рядом с подсвечником. Не для него. Для себя. Чтобы, если ночью запястье будет гореть сильнее, я могла сама его успокоить, не спрашивая ни у кого разрешения.

Свеча оплыла ещё на полпальца. За стеной было тихо.

Экипаж не заехал через главные ворота. Меня довезли до чёрного хода, где пахло сырой шерстью и жаровней, и двое слуг в одинаковых серых куртках ждали, не глядя в лицо. Один взял корзинку, второй — мой узел с платьем и лекарской сумкой. Я сама пошла по двору, и каблуки стучали по камню так, что я слышала каждый шаг отдельно, и вместе с ним слышала, как где-то за углом, у конюшни, смолк смех. Дом не притворялся, что я здесь гостья. Дом показывал, что я здесь залог.