Александр Витальиев – Измена дракону. Жена, которую опозорили (страница 7)

Я остановилась напротив него, и расстояние между нами было ровно то, которое он сам когда-то выбрал, когда вёл меня к алтарю. Тогда он держал меня за локоть, а сейчас у него были руки пустые, и я не знала, что хуже.

— Ты пришла, — сказал он.

— У меня не было выбора, — ответила я и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. — Ты привёз договор, чтобы я его подписала. Я пришла его прочитать.

Он не шевельнулся. Только скула у него дёрнулась, и я впервые подумала, что он тоже не спал. Что он тоже видел эту свечу и слышал, как потрескивает огонь в коридоре, и думал не о землях Тарн, а о том, что через несколько часов я снова буду принадлежать его дому. Только не ему.

Корвен раскрыл книгу. Я подошла ближе, потому что мне нужно было видеть каждую букву, а не только итог. Рейнар шагнул в сторону, и я почувствовала, как он пахнет — хвоей и чужим вином, и это было так неправильно, что я задержала дыхание. Он тоже заметил. Он отвёл взгляд, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев на краю стола.

— Фиктивный год, — сказал он, не глядя на меня. — Одна спальня. Раздельный счёт дома. Ты не выходишь из замка без моего слова, я не вхожу в твою половину без твоего. Так записано.

— А если я захочу выйти? — спросила я.

— Тогда ты пишешь управляющему, и он докладывает мне, — ответил он. — Это не тюрьма, Элиса. Это дом.

— Это клетка, которую ты называешь домом, — сказала я. — Ты опять приказываешь мне, как будто я твоя вещь, а не человек, которого ты только что выкупил у собственного совета.

Он повернулся ко мне. Я не отступила, хотя хотела.

— Я не выкупал тебя, — сказал он тише. — Я подобрал тебя, потому что иначе твою сестру заберут в казну дома Вейл, и через год её имя вычеркнут из книг. Ты знаешь это.

— Я знаю, — ответила я. — Я знаю, что ты торгуешься моей сестрой, как будто она тоже вещь, и что ты делаешь это красиво, с печатью и подписью, и что ты даже не дал мне часа собрать вещи.

Он смотрел на мою руку. На ту, которую я замотала тканью. Я видела, как он смотрит, и знала, что он понимает, под какой тканью.

— Покажи, — сказал он.

— Нет.

— Элиса.

— Лорд Морр, — поправила я, и голос у меня сел, но я договорила. — В договоре написано «лорд». Вы сами написали. Я подчинюсь вашему дому, но не вашему голосу.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а усмехнулся, как усмехаются, когда проигрывают, но не признаются.

— Подпиши, — сказал он и подвинул ко мне перо.

Я взяла перо. Я обмакнула его в чернила. Я положила руку на страницу, и печать под тканью вдруг стала горячей, такой горячей, что я на секунду забыла, зачем я здесь. Рейнар смотрел на моё запястье, на ткань, под которой светилось, и я видела, как у него перехватило дыхание. Он не прикоснулся ко мне. Он только сделал шаг ближе, и этого шага было слишком много и слишком мало одновременно.

Я подписала. «Элиса Вейл». Не «жена лорда Морра», не «Элиса Морр», а Вейл, потому что это было единственное, что у меня осталось и что он не мог у меня отнять. Корвен закрыл книгу. Рейнар не сказал спасибо. Он только кивнул — коротко, как кивнул вчера у двери, — и вышел, и я осталась стоять с пером в руке и с тканью на запястье, под которой печать медленно остывала, как будто дом тоже выдохнул.

Я положила перо обратно на стол. Я посмотрела на Корвена. Он впервые поднял на меня глаза и чуть наклонил голову, и я не знала, было ли это уважением или прощанием.

Корвен стоял у стены и смотрел, как я убираю перо в чернильницу. Я делала это слишком медленно, я знала. Я делала это медленно, чтобы он успел уйти первым и не видел, как у меня трясутся пальцы. Он не уходил. Он ждал, и это было хуже, чем если бы он смотрел прямо.

— Управляющий Хальд подаст вам список комнат, — сказал он наконец. — Левый коридор, дверь с бронзовой пластиной. Там сейчас готовят постель. Если вам нужно что-то из ваших вещей раньше, чем через час, скажите мне сразу.

Я не сразу поняла, что он со мной разговаривает как с человеком, у которого спрашивают, а не как с вещью, которую укладывают.

— У меня есть корзинка с травами, — сказала я. — Она осталась внизу, у поверенного. Я хочу её к себе.

Корвен чуть кивнул, будто я попросила не корзинку, а разрешение дышать.

— Я пришлю за ней.

— Я сама.

Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на ребёнка, который настаивает на своём, и я подумала, что он меня не уважает, а жалеет, и от этой жалости у меня сжались зубы. Но я не поправила его. Мне нужна была эта корзинка под рукой до того, как я войду в комнату, где мне предстояло спать под чужой крышей.

Я вышла из кабинета в коридор, и первое, что я почувствовала, был запах. Не цветочный, не восковой, а тяжёлый, каменный, как в подвале, где давно не открывали окна. Дом пахнул старым деревом и остывшим камином, и я не сразу поняла, что под этим слоем есть другой запах, тоньше, — сухая полынь, которую в шкафах перекладывают от моли. В нашем доме, в Вейле, так пахли сундуки с приданым.

Я остановилась. Я не хотела думать о приданом. Я не хотела, чтобы этот дом пах чем-то, что я узнаю.

Внизу, в приёмной, где меня встречал поверенный, было пусто. Стол уже убрали, кресло стояло на месте, но ковёр под ним был слегка сбит, и я поняла, что здесь только что стояли двое и разговаривали не для меня. Я подняла корзинку с пола, прижала к себе, и лоза, перевязанная бечевой, ткнула мне в бок. Я разжала руки. Снова сжала. Корзинка была тяжёлой, и я хотела, чтобы она была тяжёлой, потому что чужая тяжесть в руках легче, чем своя пустота.

На лестнице я услышала голоса. Два женских, один ниже, другой выше, и оба с той особой мягкостью, с которой говорят о ком-то, кто не должен слышать.

— Она теперь там.

— На год?

— На год, если не сбежит.

— А если сбежит?

— Тогда сестра.

Я стояла на площадке и не двигалась. Корзинка оттягивала руки, и я считала вдохи, чтобы голоса не дрогнули, если я отвечу. Я не ответила. Я поднялась выше, и голоса остались внизу, и я знала, что к утру об этом будет знать вся прачечная.

Дверь с бронзовой пластиной была приоткрыта. Внутри горел камин, и кто-то — Хальд, наверное, или та, с площадки, — уже положил на кровать ночную рубашку, новую, не мою, с чужой вышивкой на вороте. Я положила корзинку на стул, раскрыла её и достала свой ножик для трав, свой моток бечевы, свою жестяную коробочку с сушёной мятой. Я разложила всё это на столе так, как раскладывала дома, и дом здесь, чужой и каменный, на секунду показался мне не чужим.

Потом я увидела на подоконнике записку. Сложенный лист, без печати, без имени, просто лист. Я развернула. Почерк был сестрин, быстрый и сбивчивый, с наклоном вправо, как всегда, когда она торопилась и боялась не успеть.

«Они сказали, что защита над мной ещё стоит. Они сказали — два месяца. Если через два месяца ты не подпишешь, снимут. Я знаю, что ты уже подписала. Я знаю. Я не злюсь. Я боюсь. Ты не злись. Ты не злись, Элиса.»

Я сложила записку и спрятала в коробочку с мятой, под крышку. Мята пахла так сильно, что у меня защипало в носу, и я поняла, что плачу, только когда капля упала на жесть.

За дверью раздались шаги. Не Корвен, не Хальд, — тяжелее, медленнее, как у того, кто идёт не к двери, а мимо. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Я положила коробочку обратно в корзинку. Я села на кровать, на чужую рубашку с чужой вышивкой, и стала ждать, когда шаги пройдут. Они не проходили. Они остановились за дверью.

— Элиса.

Я не ответила.

— Я знаю, что ты там.

Я всё равно не ответила. Я смотрела на дверную ручку и ждала, что она повернётся. Она не повернулась. Он постоял ещё, и я слышала, как он дышит через дверь, и дыхание было такое же тяжёлое, как моё, и я не знала, что меня бесит больше — что он стоит, или что он стоит и не входит.

Глава 4. Спальня с печатью

Экипаж остановился у чёрного крыльца без факелов. Не потому, что слуг не хватало — потому, что меня не ждали как гостью. Двое стражей у ворот смотрели сквозь меня так, будто я часть поклажи, которую нужно внести в дом и не перепутать с чужой. Я вышла сама, не дожидаясь руки, и каблук тут же ушёл в мокрую плитку двора. Моросил мелкий дождь, холодный, пахнущий рекой и конюшней.

Корзинку с зельями я прижала к боку. Ту самую, с рынка, где утром торговки шёпотом пересказывали мне мою же историю — будто я её выдумала, чтобы оправдаться перед собственным позором. Теперь та же корзинка ехала со мной в дом, откуда меня выгнали. Смешно, если бы не так больно стиснутым горлом.

Дверь открыла женщина в сером платье и переднике с чужим гербом — не Морра, а старой ключницы. Лицо у неё было такое, будто она пересчитывала меня по пунктам: платье не новое, волосы собраны кое-как, под глазами тени, руки пахнут травами, а не благовониями. Она сделала книксен — неглубокую, скорее обозначение, что знает правила, чем что уважает меня.

— Госпожа Вейл, — сказала она. — Лорд Морр приказал отвести вас в восточное крыло. Ваши вещи уже там.

Мои вещи. У меня была корзинка, дорожный мешок и плащ, в котором я провела ночь в поверенной конторе. Этого хватило, чтобы стать «уже там». Я не ответила, и ключница это заметила. На её губах мелькнуло что-то — не злорадство, скорее привычка к женщинам, которых привозят в этот дом под условием.

— Брачная печать, — произнесла она чуть громче, когда я поднялась на крыльцо, — сегодня теплее, чем вчера. Дом это чувствует. Должна вас предупредить: лорд Морр интересуется, как вы спали, и я обязана отвечать правдиво. Это не моя прихоть, госпожа, это устав.